Get Adobe Flash player

Доклады

Антон Первушин

«Читать надо лучше»

(Разговор у киоска, или К вопросу о праве автора на умолчание)

Полемические заметки

(Доклад прочитан на заседании

Семинара под рук. Б. Стругацкого 13 апреля 2009 г.)

Посвящается писателю Глебу Гусакову,

который подбросил мне ключевую идею этих заметок

1.

Речь в этих заметках пойдет о вещах давно известных и, вроде бы, банальных. Во времена моей молодости многие сегодняшние тезисы являлись аксиомами и не требовали доказательств. Но времена меняются, всё чаще приходится возвращаться к пройденному и растолковывать вещи, которые когда-то казались самоочевидными.

Например, совершенно очевидно, что за последние пятнадцать лет произошла десакрализация литературного творчества. Писатель и поэт — больше не божественные существа, обитающие где-то в небесных высях, под хрустальными сводами издательств. Их слово (даже напечатанное на мелованной бумаге тиражом в сто тысяч экземпляров) больше не является чем-то особенно ценным, требующим неспешного изучения и еще более неспешного осмысления. Сам писатель был низвергнут общественным мнением с Олимпа на землю и превратился в глазах этого самого общественного мнения в нечто среднее между официантом и таксистом, которые вместо того чтобы заниматься благородным делом (например, мешки ворочать), хитрят и ловчат, найдя себе непыльную работенку. Спасибо хоть профессию проституток оставили за журналистами.

Почему так произошло? Ответ тоже очевиден. Если раньше писатель был где-то там в столицах, его книги надо было «доставать», его почтовый адрес был тайной за семью печатями, а самого его можно было увидеть исключительно на творческом вечере и то если повезет и он приедет в ваш городок с творческим вечером, то сегодня подключайся к Интернету, набирай в поисковой системе имя любого писателя — с большой вероятностью через несколько секунд выйдешь на его сайт, на его живой журнал и на форум, где творчество этого писателя активно обсуждается. Больше того, та же поисковая система выдаст список произведений писателя, которые, не потратив на это ни особого времени, ни копейки денег, можно легко скачать и быстренько изучить. Благодаря информационным технологиям, писатель с его творчеством стал легкодоступен — вот он, на расстоянии одного клика. Для того чтобы высказать ему свое восхищение или, наоборот, презрение, не нужно больше ждать творческого вечера или посылать письмецо в издательство в тихой надежде, что там оценят и передадут, всё стало гораздо проще: и восхититься стало проще, и помоями облить проще.

2.

Итак, писатель несколько пал в глазах читателя. Но пошел и обратный, вполне предсказуемый, процесс — сам читатель вырос в собственных глазах. Он же читает всё это барахло, которое мы пишем, он же тратит свое драгоценное время на наши ученические упражнения, вместо того чтобы классику читать и перечитывать, он же можно сказать меценат и эстет, он же… Хотя нет, меценатом его назвать сложно. Меценат — тот, кто дает деньги на развитие искусств в надежде, что удастся вырастить талант, а наш читатель денег давать не хочет и о росте талантов не задумывается. Он считает, что вполне вправе скачать любую популярную новинку с пиратского сайта дня через два-три после ее выхода, пробежать ее глазами с «наладонника» в метро по дороге на работу, а потом прийти к автору в живой журнал и гордо написать, слегка переиначив Хармса: «Ты, говоришь, писатель? А я думаю, ты — говно!»

По идее, прислушиваться к мнению человека, который пользуется пиратскими сетевыми ресурсами и радостно сообщает об этом всему миру, не имеет особого смысла. Если писатель не занимается подобными вещами или не считает их нормальными, значит, между ним и подобным читателем нет точек соприкосновения ни в моральной, ни в эстетической сфере. Самый простой путь — игнорировать такого читателя или изобразить запредельную самовлюбленность в духе: «Я великий русский писатель, а вы все завидуете моему таланту и успеху». Имеется еще один, почти безупречный, метод, предложенный во времена сетевых баталий в FIDONet: «Вы считаете, что это плохо? Напишите лучше!» — и всех дел. Однако писатели в большинстве — люди чувствительные, легкоранимые, хотят всем нравиться, как тот червонец, а потому почти сразу пытаются выяснить, почему же они «говно». И тут возможны варианты.

3.

Остановимся и уточним один важный момент. В своем докладе я буду приводить примеры только из собственной практики. Это не означает, что я не слежу и не вижу, какие баталии разворачиваются на форумах и в блогосфере вокруг некоторых книжных новинок, однако не буду прибегать к этим примерам, поскольку не могу отвечать за сделанные другими авторами заявления и выдвинутые ими тезисы. Посему только о себе!

Обычно читатель, обзывающий автора всякими нехорошими словами на форуме или в живом журнале, в первый момент сильно удивляется, когда автор вдруг возникает на горизонте и начинает задавать разные неудобные вопросы. То есть к тому, что можно высказать в публичном месте любое мнение по поводу чужого творчества в любой момент времени и в любых выражениях, все привыкли, однако тот факт, что автор получил ровно такую же возможность возражать и требовать объяснений, что он может отслеживать упоминания о себе и своем творчестве в Сети, приходить в журналы критиков и критиковать их в свою очередь, многих до сих пор шокирует. А собственно, почему? Информационные технологии — это обоюдоострый инструмент. В Сети все становятся равнодоступны, нет, так сказать, ни эллина, ни иудея.

Лет десять назад писателю, который во время обсуждения его произведений на литературном семинаре или в студии, пытался как-то оправдаться, объяснить свою позицию, говорили: «А объясняться будешь у киоска» — в том смысле, что автор не имеет возможности объяснять что-либо о своем творчестве каждому читателю, который купит его труд в книжном киоске, а потому должен всё рассказать и объяснить непосредственно в тексте. Но сегодня-то такой «киоск» есть! Писатель может дать разъяснения у себя на сайте и в своем живом журнале. Если кто-то из читателей недопонял чего-то в тексте и заявил об этом публично, автор имеет возможность зайти и поправить, пояснить. То есть писатель к такому общению очень даже готов (я, например, люблю подобное общение, меня оно бодрит), но к нему совершенно не готов оказался читатель.

В первый момент читатель не может поверить, что автор вообще счел возможным вступить в спор. Писатель же должен помалкивать, а лучше — благодарить и кланяться за то, что его книгу прочитали. По принципу: вас, писателей, много и становится всё больше, а я, читатель, вид редкий вымирающий. Вы должны отдать мне свои тексты бесплатно, а потом терпеливо ждать, когда я найду свободную минутку, чтобы с ними ознакомиться. А уж если мне вдруг не понравилось или я чего-то не понял, то вы сами виноваты, должны немедленно извиниться, убиться ап стену, выпить йяду.

Когда же писатель настаивает на разъяснении, почему не понравилось, что конкретно осталось непонятным, обычно следует бодрый, как от зубов, ответ: «Писать надо лучше!» Этот ответ в последнее время стал настолько популярен, что к нему начали прибегать даже профессиональные критики, которые вообще-то деньги получают как раз за разбор полетов и анализ, за выявление ошибок или, наоборот, достижений автора. И действительно — чего там обсуждать-то? Писать надо лучше!

Ну хорошо, говорит общительный автор, а как лучше? В какую сторону лучше? Чего не хватило лично вам, чтобы этот текст вызвал у вас одобрение и желание порекомендовать его своим друзьям?

Тут начинается некоторый скрип, но обычно первая реакция на подобные вопросы выглядит как апелляция к здравому смыслу. Дескать, автор написал полную фигню, поскольку ничего не понимает в жизни — всего, что он написал, быть не может по определению и так далее.

Пример. Отзывы на мою фантастическую повесть «Небо должно быть нашим!». Тем, кто не читал, могу сообщить, что эта повесть написана в жанре альтернативной истории. В дневниковой форме в ней рассказывается история космонавтики — то есть как бы выглядела эта история, если бы американцы первыми запустили спутник еще в 1956 году. Дневник пишет некий удостоенный регалиями советский космонавт, который участвовал во многих альтернативно-исторических событиях: в орбитальной войне, в высадке на Луну, теперь он летит на Марс. В финале повести читатель узнает, что зовут этого космонавта Юрий Гагарин. Признаюсь честно, я горжусь этой повестью. Потому что поставил перед собой довольно нетривиальную задачу и сумел ее так или иначе решить. Посему довольно нервно реагирую, когда меня применительно к этой повести начинают бранить, что я где-то там ошибся или чего-то не додумал, не дотянул и так далее.

Претензии по этой повести можно разделить на две группы.

Первая группа претензий обычно исходит из стана либерально настроенных читателей. Кстати, заметил тенденцию, что некоторые из этих претензий исходят от читателей, которые судят о повести не по ее тексту даже, а по пересказу ее рецензентами, но это вообще характерно для российских либералов, которых ничему не научили даже бурные девяностые. Главная претензия либералов обычно такова: Первушин — певец режима, сука с тоталитарным мышлением, мечтающий о реставрации «совка» и нарисовавший коммуняцкую утопию, чтобы соблазнять ею неокрепшие умы. Особенно сильно задело меня заявление, что я, дескать, изобразил Гагарина коммунистическим идиотом, ненавидящим США, а он на самом деле был умный, прекрасно всё понимал про этот коммунизм, чуть ли не диссидент из Хельсинской группы. Смолчать в данной ситуации я не смог и пошел выступать «у киоска». Я обратил внимание критика на то, что альтернативная реальность «Неба…» — вовсе не утопия, там кипят страсти и войны, и к ядерной войне они гораздо ближе, чем мы были в период Карибского кризиса, и Америка там жестче, и Советский Союз в большей степени напоминает фашистское государство. А то, что персонажам этот мир представляется справедливо устроенным, так это проблема персонажей — а в каких красках, по-вашему, должен воспринимать мир человек, с двадцати пяти лет состоящий в отряде космонавтов, ставший после полета на Луну популярнее самых популярных певцов и политиков, объездивший с визитами весь мир? Гагарин был умным хитрым диссидентом? Вранье. Сразу видно, что вы не читали его книг. А я прочитал. Больше того, в повести очень много незакавыченных цитат из Гагарина. Найдите работы Гагарина в Сети, и работы о нем тоже неплохо бы почитать, чтобы понять в общем-то очевидную вещь: при страшном тоталитаризме никто не будет посылать на Луну и Марс человека, который проявляет хоть малейшую нелояльность к существующей власти. Подозреваю, что и при либеральной демократии тоже — всё ж таки этому человеку доверяют очень дорогую технику, и его убеждения становятся частью того самого «человеческого фактора», который зачастую приводит к катастрофам. Гагарин не был идиотом, но он был сыном своей эпохи и верным сыном своей страны — изображать на его месте хитрого диссидента, который говорит на партсобраниях одно, а пишет в личном дневнике другое, у меня не поднимется рука. Неужели это нужно объяснять?

Вторая группа претензий исходит от советских патриотов, для которых любое покушение на идеологические мифы, в которых они живут по сей день, является кощунством. Мне несколько раз указали, что я подонок, не помнящий родства и преклоняющийся перед Западом, потому что нигде в тексте повести нет слов «космонавтика», «космонавт», зато есть в больших количествах такие слова как «астронавтика» и «астронавт». Что мне оставалось делать, как не пуститься в пространные объяснения, что слово космонавтика не использовалось даже в СССР до начала 1961 года, что общеупотребимым во всем мире до этого года был термин астронавтика, что космонавтику придумал Ари Штернфельд, но его к реальным ракетно-космическим разработкам не подпускали и вспомнили, только когда стали составлять первые наброски будущих победных реляций и увидели, как нелепо выглядит «советский пилот-астронавт» на языке страны, давно обогнавшей Запад в деле освоения космоса. Но в придуманной мною альтернативной реальности не Запад отстает, а Советы, Запад задает моду, он первым запустил «сателлит», а значит, слово «спутник» не стало общеупотребимым, не было, значит, нужды менять терминологию и на последующих этапах. Это не «бага», это — «фича»! Но чтобы понять и оценить фичу, вы должны были кое-что почитать, кроме моего текста и вне моего текста.

На это возражение опять следует совет: писать надо лучше! Если не умеешь объяснить мне, редкому вымирающему читателю, свои фичи прямо в тексте, значит, плохой писатель, долой из литературы.

Пожалуйста, говорю я, хотите «объяснялок», их есть у меня, только вы ведь не будете читать текст с «объяснялками». И вы сами это прекрасно знаете.

4.

С подобной претензией я сталкиваюсь очень давно, со второй половины 1990-х, когда пытался писать художественные тексты с большим количеством технических деталей: например, тетралогию «Пираты XXI века» о доблестных российских летчиках. Наткнувшись на множество сложных фраз, на описания двигателей и моделей самолетов, критики, в том числе и профессионалы, в ужасе завопили и потребовали от меня в самых резких формах это «безобразие» прекратить, ибо они сами с усами, литературу почитывают не для того, чтобы про элероны с элевонами что-нибудь узнать, а если захотят про них узнать, то всегда отыщут научно-популярную книжку.

Мне много было рассказано о том, что есть, понимаешь, Первушин, такая вещь как авторское умолчание. Что не надо лишний раз эрудицию демонстрировать, не надо всё, что знаешь, на бумагу немедленно вываливать, иначе читатель увидит, что он глупее автора, и обидится. Что самый прогрессивный метод — это метод отказа от каких-либо объяснений. Что особый кайф читатель как раз ловит тогда, когда получает возможность додумывать детали, которые автор не счел нужным ему сообщить… Ну и так далее. Вещи банальные и общеизвестные. Однако, как мы видели раньше, не такие уж сами собой разумеющиеся.

Таким образом, любой автор, который владеет большим объемом информации и стремится поделиться ею с читателями, раньше или позже встает перед неразрешимой дилеммой: если он хочет донести эту информацию, он вынужден насыщать ею текст, но чем сложнее текст, тем меньше у него будет читателей, а следовательно, информация будет донесена до куда меньшего круга, чем он рассчитывал. Повесть «Небо должно быть нашим!» легко превращалась в роман с многочисленными «объяснялками», вплоть до «объяснялки», кто такой Гагарин (мало ли, сейчас подрастает читатель совершенно незамутненный, ему скоро и это придется объяснять), но интересно ли это было бы читателю, если это не интересно было самому автору? Наоборот, автор буквально наслаждался, разбрасывая по тексту фигуры умолчания, намеки, скрытые цитаты и ссылки на массивы информации, — и, честно говоря, рассчитывал, что читатель оценит эту игру и присоединится к ней. Не получилось? Где же в таком случае искать золотую середину?

Выход видится всего один: писатель, которому есть что сказать вне художественного текста, не должен ограничиваться этим самым текстом. В дополнение к собственно тексту он может писать статьи, эссе, публицистику, научно-популярные и документально-исторические книги. И в самом деле — если «объяснялки» мешают решать творческую задачу (например, загромождают текст), то куда разумнее вынести их в отдельную работу, при случае направив к ней читателя, если тот вдруг заинтересуется подробностями. Вообще это весьма почетное дело, особенно среди фантастов. Айзек Азимов написал десятки книг о современном ему состоянии науки, Лайон Спрэг де Камп писал о древних цивилизациях и мифических континентах, Станислав Лем размышлял на общефилософские вопросы и баловался футурологией, Стивен Кинг анализировал природу страха — примеров для подражания в этом смысле более чем достаточно.

Однако любой автор, прибегавший к подобной методике, раньше или позже сталкивается с претензией более высокого порядка. Любознательный представитель вымирающего вида читателей, которого отправляешь на поиски своей документально-исторической книги, более полно раскрывающей идеи, изложенные в такой повести, как «Небо должно быть нашим!», повадился задавать весьма неудобный вопрос: «А какое вы имеете отношение к истории науки и техники? А сколько времени вы провели в архивах?» Когда отвечаешь, что ты, слава богу, не историк и быть им не собираешься, а архивы игнорируешь, читатель понимающе вздыхает и исчезает навсегда.

Читатель в своем праве. Он имеет право требовать высокого профессионализма от писателя, иначе зачем бумагу переводим? Он только путает разные виды профессионализма. Ученый зачастую не владеет литературным языком, историк науки занимается узкоспециальными вопросами, не выходя за пределы своей ниши, а потому не может дать полноценной обобщающей картины — поэтому и тому, и другому нужен литератор (желательно, не только с навыками работы в гуманитарной сфере, но и с минимальным техническим образованием), который сумеет вычленить главное в груде фактов и фактиков, изложить это удобочитаемым языком, придумать некую гиперконцепцию. Когда меня спрашивают в очередной раз об архивах, я привожу пример одного моего хорошего знакомого, который когда-то принял участие в создании космического аппарата «Луна-3», сфотографировавшего обратную сторону Луны, и уже тридцать лет за государственный счет занимается изучением этого (и только этого!) вопроса. Он написал массу статей и даже выпустил небольшим тиражом книгу об этом. Уверяю вас, и эти статьи, и эту книгу читать не просто скучно, а невыносимо скучно: слишком много мелочей, слишком много избыточных лишних деталей. Вся полезная информация занимает не более пяти-шести страниц, а в моей документально-исторической книге «Битва за Луну» (27 авторских листов, 500 иллюстраций) история «Луны-3» занимает и того меньше — одну страницу. Конечно, историку науки или космонавтики книгу моего хорошего друга найти и приобрести необходимо, но если читатель со стороны, вопрошающий, сколько времени я провел в архивах, вдруг бросит все дела и тоже поспешит на ее поиски, то хочу его сразу предупредить: в упомянутой книге есть ошибки в датах, в цифрах, в размерности.

В сущности писателю вроде меня хватает работы и без архивов. В авгиевых конюшнях, созданных учеными и историками (а они ведь тоже люди, которые имеют нехорошую привычку ошибаться), еще чистить и чистить. Если уж даже в официальных талмудах, выпускаемых госкорпорациями к собственным юбилеям, нет-нет да и встретишь «левый» индекс или «удивительную» дату, то что уж говорить о многочисленной документации, которая часто писалась на коленке в полевых условиях, без соблюдения положенных формальностей. Например, кто может сказать, как звали собаку, первой вышедшую на орбиту? Лайка? Уверены? А может, всё-таки Кудрявка? На этот непростой вопрос вам не ответит ни один архив. А если ответит, то потом может оказаться, что он ошибся. Да, архивы тоже ошибаются.

Но вообще, уважаемый читатель, а чем ты заслужил, чтобы я еще и тратил время на архивы? Может, ты готов оплачивать такую работу? Государство мне ее не оплачивает — времена СССР давно миновали.

Еще один пример из моей богатой практики. Двухтомник «Космонавты Сталина» — документально-историческая книга с публицистическими главами. Сорок восемь авторских листов. Около трехсот иллюстраций, среди них — пятьдесят, специально нарисованных для книги ракетчиком-моделистом Александром Шлядинским. Восемь месяцев жизни. Сорок тысяч рублей на заказ архивных материалов. Предисловие главного консультанта генерального конструктора РКК «Энергия» Александра Железнякова. Масса положительных отзывов как от профессионалов из ракетно-космической отрасли, так и от любителей истории, включая известных фантастов Вячеслава Рыбакова и Олега Дивова. И что в результате? Тираж четыре тысячи, который расходился почти год через систему распространения не кого-нибудь, а «ЭКСМО», не разошелся и попал в позорный слив. Гонорар — шестьдесят тысяч рублей. То есть двадцать тысяч рублей чистой прибыли за восемь месяцев напряженной работы. А ведь если бы я за это время написал два вполне проходных фантастических романа, я получил бы раза в два больше за счет более высокого тиража и более высокой отпускной цены при минимальных затратах. Думаете, писать фантастику труднее, чем документально-исторические книги? Надеюсь, вы так не думаете. Какие там архивы? О чем вы? Когда я пожаловался в Сети на это странное положение вещей, тут же прибежал благодарный читатель, который радостно сообщил, что у нас теперь, слава богу, есть Интернет и даже такие редкие книжки, как «Космонавты Сталина», расходятся приличным тиражом. Можно подумать, я не знаю. Можно подумать, я не вижу, как за две недели на одном из сайтов было скачано двадцать пять тысяч копий плохо вычитанной пиратской версии. Можно подумать, я должен быть благодарен всем, кто скачал, за распространение моего текста.

Поверьте, я не жалуюсь. Я просто прикидываю перспективы и оптимизирую трудозатраты. Всё будет нормально — и у меня, и у моих читателей. Только вот книги такого же уровня, как «Космонавты Сталина», больше не ждите. Это, извините, было деликатесное блюдо, но вы оказались не в состоянии его оплатить.

Подытоживаю. Современный читатель почему-то забыл, что литература — это соавторский процесс, требующий определенных усилий не только от писателя, но и от читателя. Пора напомнить читателю об этом. Хотя бы и так: НЕ ТРЕБУЙТЕ ПРОДУКТА НА МИЛЛИОН ДОЛЛАРОВ, ЕСЛИ САМИ НЕ ГОТОВЫ ЗАПЛАТИТЬ ЗА НЕГО НИ КОПЕЙКИ. Писать надо лучше? А читать лучше не пробовали?!

Спасибо за внимание.


Сергей Бережной

Тезисы доклада

«Критика как объект критики»

(Доклад прочитан на заседании

Семинара под рук. Б. Стругацкого 12 февраля 2007 г.)

Давно стало общим местом, что критик

является главным и безусловным врагом литературы.

Святослав Логинов

Этот доклад был тезисно подготовлен к «Роскону» 2006 года и тогда же был произнесён в узком кругу критиков и нескольких примкнувших к ним заинтересованных лиц. С одной стороны, узость того круга позволила провести по изложенным тезисам более чем конструктивную дискуссию, уточнить ряд позиций и точек зрения. С другой стороны, тот доклад так и не стал известен хоть сколько-нибудь широкому кругу критиков, писателей и читателей, что даёт возможность повторить выступление на ту же тему на другой площадке.

Сразу оговорюсь, что говоря о критике фантастики, я в то же время сознаю, что целый ряд тезисов этого выступления носят достаточно общий характер, чтобы относиться и к критике литературного «мэйнстрима», равно как и к критике в других направления искусства — например, в кино.

Итак, какие нынче бытуют мнения о критике фантастики?

Критики нет вообще. Тут весьма показательна точка зрения Владимира Васильева, изложенная в свойственной для этого автора манере в одном из интервью интервью (http://www.vasilyev.com/inter.htm) и многочисленных сетевых репликах. Могу констатировать, что совершенно сходные высказывания других лиц встречал неоднократно в самых разных источниках.

Цитата:

— Как вы относитесь к критикам?

— Ненавижу. (смех). Но вообще, если говорить серьезно, у нас почему-то нет приличных критиков. Я имею виду, критиков фантастики. Критикой фантастики почему-то занимаются люди, которые скорее демонстрируют свою значительность и утонченность, чем анализируют текст. Я не могу назвать это критикой, и поскольку мне от них сильно достается, совершенно естественно, что я их не люблю.

— То есть, нормальных критиков на данный момент нет?

— Может, они и есть, но я о них ничего не слышал, я их не видел и не знаю.

Последняя часть высказывания подводит нас к следующей теме:

Критика есть, но не такая, какой она должна быть. Строго говоря, Васильев, говоря о том, что «критики нет», сказал именно это: критика есть, но не такая, какой она должна быть. Это мнение не менее распространено. Довольно обширный каталог критических «отклонений» приводят Михаил Денисов и Виктор Милитарев в статье «Русскоязычная фантастика как теневой духовный лидер» (http://old.russ.ru/krug/20030212_fant.html), при этом претензии соавторов к критикам носят характер от системных до частных. Детальный анализ этих претензий интересен сам по себе, однако в тему доклада не слишком вписывается — хотя упомянуть об этой публикации важно. Мы же займёмся обобщениями.

Утверждение, что критика не такая, какой должна быть, подразумевает, что у высказывающего этот тезис есть представление о том, какой именно критика быть должна. Сама категория долженствования в этом контексте вызывает у докладчика нервный тик. Критик, безусловно, всем всегда что-то должен, однако стоит ли говорить, что критика сама по себе ничего и никому не должна? Тезис, что удивительно, не для всех очевидный и весьма потому распространённый. Впрочем, каждый «кредитор» видит «долг» критики в своём ракурсе. Перечислим некоторые из них.

Начнём с читателей. Согласно наиболее часто встречающимся социальным «заказам», читатели ждут от критики прежде всего чего-то вроде кратких аннотаций к книгам. Докладчику неоднократно указывали, что никого не интересует его личное мнение о прочитанном, он обязан вместо того, чтобы выпендриваться, просто вкратце изложить сюжет и сказать, хорошая книга или плохая, на чём поставить точку. С этим же подходом связан и другой: критик должен ориентировать читателя в текущем ассортименте, для чего предназначены обзоры с теми же краткими аннотациями. Лучше всего, конечно, читатель воспринимает обзор выходящих в ближайшем будущем книг, ибо хочет знать заранее, что ему покупать, а что нет. Естественно, того же самого ждут от критики и книготорговцы — с той поправкой, что они органически не способны понять, как могут публиковаться отрицательные рецензии на продаваемые ими книги. Дело доходит до угроз подать в суд на рецензента за подрыв деловой репутации.

Таким образом, читатель и книготорговец демонстрируют естественное для них чисто потребительское отношение к критике. Они в своём праве, безусловно, и более того — они в полной мере получает от критики именно то, что хотят. Обратите, однако, внимание: имея желаемое, читатели в то же время проявляют искренне недоумение (вплоть до глубокого огорчения), когда встречается с критикой, не отвечающей описанному критерию. Вот есть же «правильные» рецензии, зачем же писать «неправильные»?

Другой круг требований к критике демонстрируют авторы. Они также обычно уверены, что критика должна их обслуживать. Регулярно встречаются требования писателей к критикам не заниматься самовыражением, а взяться за «объективный литературоведческий анализ произведения» (а пропо, под «объективным» анализом естественно понимается анализ комплиментарный, но об этом чуть ниже). Некоторые авторы особенно любят, когда рецензент использует приминительно к их текстам термин «стилистика» и страшно обижаются, когда этот термин не упоминается («Как же это никто не видит. что я стилист!?»). Иные авторы считают, что рецензия не удалась, если критик текст обругал, но не указал ни на одну из авторских фактических или профессиональных ошибок — такие, видимо, всё ещё чувствуют себя учениками, сдавшими очередную контрольную и ждущими от учителя исчёрканную тетрадку, дабы провести работу над ошибками.

Интересные категории требований предъявляют к критике фантастики сами критики. Тут можно нарыть богатый материал для психоанализа. Критики ждут от критики, что она будет развиваться в соответствии с их представлениями о развитии критики. От критиков мы регулярно слышим вопли о бедственном положении критики. Критические материалы не публикуют журналы, которые должны её публиковать во что бы то ни стало, а иначе она помрёт; а ежели журналы печатают критику, то совсем не такую, которая нужна для процветания критики. Критики упрекают других критиков в том, что те не пишут, в том, что те пишут мало или что пишут не то и не так. Забавнее всего выглядит бодание между критиками «мэйнстрима», верующим, что литературоведческие парадигмы «боллитры» тотально применимы к фантастике, и критиками фантастики, мечтающими, чтобы к фантастике подходили с правильной линейкой и мерили её не там, где торчит, а том, где красиво изогнуто. Здесь тоже возникают категории долженствования, которые, сталкиваясь лбами, взаимно аннигилируют до полной бессодержательности.

Между тем, я позволю себе выдвинуть ряд тезисов, которые идут глубоко вразрез с перечисленными требованиями всех упомянутых выше групп лиц: 1) критика есть, 2) критика такова, какова она есть, и 3) критика не обязана обслуживать интересы ни одной и упомянутых упомянутых выше групп.

Отдельно следует поднять вопрос о таком регулярно ожидаемом от критики качестве, как «объективность». Сплошь да рядом приходится стенания о «необъективности» критиков. Вероятно, стенающие воображают, что где-то существуют критики, снабжённые единственно правильной линейкой, способные раз и навсегда установить, какая книга является объективно хорошей, а какая — объективно плохой. При этом под хорошей книгой, конечно, понимается книга, которая нравится самому читателю, а не только этому критику — как говорилось выше, само по себе читателя мнение критика, как правило, не интересует, только в связи с его собственным мнением. Отсюда часто звучащие в адрес критиков требования избегать «субъективных» оценок. Как-то само собой при этом разумеется, что «объективными» читатели считают оценки, совпадающие с их собственными. Но, несмотря на это, одной только своей собственной оценке (не поддержканой оценкой критика), читатель почему-то не вполне доверяет — и поэтому ему позарез нужна «объективность». В крайнем случае, подозреваю, такому читателю сгодится и Мензура Зоили, но только до первой оценки, не совпадающей с его собственно, после этого аппарат, естественно, будет признан испорченным и утилизирован в объективном сортире.

Автору доклада чрезвычайно близка позиция Кирилла Еськова, озвучаенная в одном из интервью (http://fan.lib.ru/e/eskov/text_0080.shtml). На вопрос «возможна ли вообще объективная критика?» он ответил: что рассматривает критику «как совокупность читательских мнений: есть поумнее и поглупее, пооригинальнее и побанальнее; все они имеют право на существование, а некоторые (вы таки себе будете смеяться!) даже интересны автору… Лицам, полагающим себя «критиками», следует просто не забывать употреблять в своих текстах волшебное слово «ИМХО» (или его эквиваленты) и помнить, что их рецензия — просто одно из многих читательских мнений, и не более того…»

Итак, автор доклада отклоняет требование «объективности» критики как бессмысленные, равно как и идею о естественности чисто сервильных функциях критики. Это итог негативный, но есть у автора доклада позитивная программа? Есть. Избавив взгляд критическую работу от двух упомянутых бельм, мы получаем в сухом остатке именно то, что так не нравится недовольным: чисто субъективное мнение критика о произведении.

Суть критического материала — изложение собственного прочтения критиком рецензируемых произведений. Критическая статья, кстати, тоже есть форма литературного произведения. Рецензия (статья, etc.) даёт читателю возможность оценить отличный от его собственного взгляд на произведение, а затем осознанно согласиться с ним (принимая как равнозначный своему взгляду или даже замещающий его) или не осознанно согласиться. Критические работы дают их читателю возможность взгялнуть на художественное произведение в нескольких ракурсах», возможность развивать свою собственную точку зрения, которая при иных обстоятельствах могла бы остаться статичной.

При этом сам критик оказывается перед необходимостью следовать следующим принципам.

Во-первых, критический анализ воспринимается им как осознанно субъективный. Автор критической статьи понимает, что он субъективен и принимает свою субъективность без комплексов, ибо он в этом смысле находится в совершенно равных условиях с прочими критиками (собственно, в равных условиях с любым, кто высказывает своё мнение о художественном произведении).

Во-вторых, добросовестность. Как хорошие книги не пишутся о вещах, к которым их авторы индифферентны, так и хорошие критические материалы не пишутся о книгах, в которых критик нашёл для себя лишь отсутствие всякого смысла. Фальшь и халтура опытным читателем распознаются легко и убивают доверие к критику моментально. Точно так же бросается в глаза, когда критику банально нечего сказать по поводу прочитанного и он выжимает из себя страницы бессмысленного текста ради заполнения журнальной площади. По-человечески всё понятно, кушать хочется всем, автор доклада в этом смысле тоже не безгрешен. Но любой обман читателя наказуем; особенно сейчас, когда читатель благодаря интернету обрёл немыслимую ранее свободу выражения своего мнения.

В-третьих, как следствие всего вышесказанного, недопустимость претензий. Критик не выше автора, не выше он и читателя, истина ему недоступна — лишь бесконечное движение к ней. Критика никто не выбирал судьёй или арбитром, его мнение — не закон. Критику, как и любому другому читателю, придётся привыкнуть к представление о существовании множества равноправных субъективных мнений о предмете его критического анализа. Это, конечно, не означает, что критик должен большую часть времени проводить, упражняясь в реверансах в сторону других мнений — ибо он, как правило, пишет именно для того, чтобы изложить своё собственное суждение, а не для того, чтобы перечислять суждения оппонентов.

Всё сказанное относится к индивидуальной критике, однако вполне отражает и нынешнее состояние критики фантастики в целом. При том, что критика фантастики безусловно существует (публикаций множество — и в журналах, и в газетах, и в Интернете, и даже отдельные издания есть; и доклады делаются на семинарах; и ежегодные премии за всё это вручаются), эта критика в то же время не производит впечатления существующей, о чём свидетельствует упомянутое в начале доклада непрекращающееся нытьё на тему «дайте нам критику фантастики сейчас же».

Как было вполне точно определено при обсуждении этого доклада на прошлогоднем «Росконе», проблема не в наличии критических текстов, а в наличии критических авторитетов. Нынешняя критика слишком легко скатывается к сервильности, слишком стремится соответствовать требованиям читателей, издателей, авторов, слишком легко признаёт свою вспомогательность по отношению к литературе — и тем самым надёжо убивает свой собственный авторитет. Нынешняя критика не ведёт себя с тем достоинством, без которого она в принципе не имеет смысла. И обвинять в этом некого, кроме самих критиков — их никто не делал рабами читателей, издателей и авторов, они стали их рабами по своей воле.

Вывод критики из этого рабства назрел хотя бы потому, в нынешнем позорном состоянии она никому не нужна — даже тем, кто оплачивает заказанные рецензии, так как текст, который они получают, без авторитета не значит ничего. Большая часть публикуемых статей и рецензий не замечаются публикой совершенно заслуженно, ибо не содержат ничего для неё значимого, хуже того — потому что не содержат ничего, что было бы ценно для тех, кто эти статьи и рецензии писал.

Мы рабы, коспода критики, и потому мы — немы. Строго говоря, основной задачей доклада было извещение критиков, читателей и авторов об этом печальном обстоятельстве.

А что и как каждый из нас решит в связи с этим предпринять — это вопрос не к докладчику.

(Источник: http://barros.livejournal.com/773003.html)


Сергей Бережной

Тезисы доклада

«Интернет: прокламация независимости»

(Доклад прочитан на заседании

Семинара под рук. Б. Стругацкого 9 октября 2006 г.)

Эту идею мы разогрели в разговорах с Ильёй Дружининым (в те времена юристом «оЗона») ещё несколько лет назад. За прошедшее время она не протухла, так что надеюсь, придумано было с какой-то степенью надёжности.

Мы оттолкнулись от следующего: существует чётко локализуемое противоречие между тем, что юрисдикция отдельных государств носит территориальный характер, а Интернет как информационная среда практически экстерриториален. При этом те или иные государства регулярно пытаются распространить свою юрисдикцию на «свою» часть сети — достаточно естественное для государства желание. Однако (если это не крайний случай Великого Китайского Файервола) пользователи, почувствовавшие, что наложенные государством ограничения им неудобны (мягко так скажем), могут довольно просто «откочевать» на сервисы, которые находятся за пределами юрисдикции их государств. Аренда и оплата места на сервере в Тимбукту ничуть не сложнее аренды места на сервере в родном Крыжополе (а чаще даже проще и дешевле); если не отпускает паранойя в отношении ру.мэйла — бери адрес на гугль-мэйл и т.д. При этом сам пользователь остаётся территориально в юрисдикции «своего» государства, а вот его «виртуальное» существование — извините, нет.

Возникает резонный (на мой взгляд) вопрос: а не стоит ли оформить такое разделение юридически?

Предметом этого разделения должна стать деятельность человека в Интернете как чисто информационной среде, каковая деятельность (обстоятельство для многих очевидное, останавливаться на нём совсем подробно пока не буду) даже по терминологии заметно отличается от деятельности человека в «реале»: например, «сходить в магазин» в «реале» и в Интернете, при общей сходности задачи, означает качественно разные действия. Об усложнении информационных сущностей и говорить не приходится: скажем, беседа даже множества людей в «реале» неизбежно однолинейна, а на банальном интернет-форуме даже разговор только двух собеседников может разветвляться на несколько параллельно развивающихся тем.

Особенно наглядно разница свойств интернет-среды и «реала» проявляется при приобретении «невиртуального» товара через сеть. Если поиск-выбор-заказ-оплата фотоаппарата могут быть совершены в Интернете буквально за минуты, то получение этого фотоаппарата потребует времени на несколько порядков больше — от минимум нескольких часов для столиц до минимум нескольких дней (чаще — недель) для периферии. (Обратите вниманение, что даже при невероятной (для России) отлаженности работы американской почты, Amazon.com предлагает однодневную доставку товара в пределах США как отдельный сервис). Обратный процесс— «опрокидывание» реального объекта в виртуальное состояние — также фактически является преодолением барьера между качественно разными средами, причём преодоление это без потери существенных качеств возможно только для информационных объектов, но не материальных: мы можем отправить в сеть изображение и описание древней монеты, но не можем выложить на сайт её саму.

Таким образом, у нас уже есть граница. Теперь нужно понять, что мы хотим видеть по одну сторону от неё, а что — по другую.

Юридическое обустройство существования в «реале» уже есть, и при всей спорности отдельных достижений в этой области оно позволяет нам в этом «реале» существовать. А вот Интернет в этом смысле похож на фронтир — свои законы здесь есть, но они складываются стихийно и пока не пришли к осознанной системе. Между тем, такая бессистемность уже создаёт проблемы — отсутствие общепринятых формальных процедур даёт повод более формализованным государственным машинам пытаться диктовать Интернет-среде совершенно несвойственные этой среде принципы существования.

Самым явным примером этого является практика регулирования государством авторских прав — ибо в Интернете отсутствует, например, понятие носителя литературного произведения (книги) и принципиально иной смысл носит понятие копирования, что фактически делает невозможным буквальное следование законам об авторском праве, для которых эти понятия и сейчас являются фундаментальными. Удовлетворительного разрешения этого противоречия предложить не смог никто: рецепты, естественные для «реала», не годятся для сети, а рецепты, естественные для Интернета, категорически неприемлемы для «реала».

Таким образом, вырисовывается необходимость создания отдельного закона об авторском праве для применения его исключительно в Интернете. Но такой закон не может быть принят каким-то одним государством для всеобщего исполнения и экстерриториальной сети. На какой-нибудь надгосударственный орган тоже надежды никакой — мало того, что все территориальные государства неизбежно будут отстаивать в этом органе интересы «реала», как это было до сих пор и будет всегда, так ещё и авторское право повсюду разное, вплоть до несогласуемых фундаментальных различий в американском и европейском авторском праве (скажем, у американцев отчуждаемой частью авторского права тадиционно считается то, что в Европе ещё более традиционно отчуждено от автора быть не может).

Получается, что источником закона об авторском праве для Интернета может стать только сам Интернет.

Главным препятствием для этого является то, что Интернет не имеет собственной государственности.

Что вы ржёте, ситуация-то дивно напоминает колониальный кризис. Жила-была колония, росла, богатела. До определённого момента метрополия навязывала ей законы и условия существования — до тех пор, пока эти условия не стали совсем уж анахроничны и для колонии неприемлемы. И что делает в таких случаях нормальная колония? Правильно, составляет Декларацию Независимости и кажет её через море бывшей метрополии. Потом к колонии отправляются мановары, потом они приплывают потрёпанные назад — и дело сделано. Попутно выясняется, что Метрополия зависит от колонии сильнее, чем колония от метрополии.

Наше море — это граница между виртуальной и реальной средой. Наша Декларация Независимости ещё не написана, но Прокламация Независимости существует de facto уже давно. И то, что наша метрополия («реал») чрезвычайно зависима от своей колонии (Интернета), тоже не вызывает никаких сомнений: попытка «закрыть» Интернет в той или иной форме была бы равносильна прекращению функционирования самого государства.

Итак: как может выглядеть Республика Интернет (РИ)?

Несколько очевидных принципов.

1. Интернет существует параллельно «реалу» и взаимодействуя с ним. Они не антагонистичны и не могут существовать друг без друга — «реал» является в значительной степени информационной системой, а Интернет работает благодаря существованию вполне материальных серверов, каналов связи, спутников и технологий, имеющих вполне материальное воплощение.

2. Отсюда следует необходимость чёткого разделения «реального» гражданства и гражданства РИ. Каждый пользователь Интернета, работая в сети, попадает под юрисдикцию РИ и одновременно остаётся в юрисдикции своего территориального государства. Сам пользователь — это точка пересечения юрисдикций. Он пребывает под юрисдикцией государства, на территории которого он физически находится . Он пребывает под юрисдикцией РИ по факту его информационного присутствия в сети.

3. Для простоты вводим понятие аватара — конкретного сетевого воплощения некоего физически определённого пользователя (или группы пользователей, юридического лица, государственного органа, общественной организации, etc.). Взаимоотношения пользователя и аватара для «реала» забавны, но для Интернета привычны: аватар может быть воплощением одного или нескольких лиц или не быть воплощением какого-то конкретного физического лица вообще (свободный информационный объект). Одно физическое лицо может иметь, (как одновременно так и не одновременно) неограниченное число сетевых аватаров — от нуля до бесконечности. Аватар может быть явным (пользователь LJ barros), так и неявным (пользователь вошёл в сеть из произвольной публичной точки доступа и покинул сеть, никак не идентифицировав себя). Аватар может быть также производным от других аватаров.

4. Под юрисдикцию РИ попадают только и исключительно аватары. Физические лица остаются в юрисдикции государств, на территориях которых они находятся. Связь аватара с конкретным физическим лицом требует установления только в экстренных случаях, когда необходимо взаимодействие РИ с одной из подсистем «реала».

4-А. Нарушение законов/этики в сети (правил пользования сервисами, присвоение или порча охраняемой в сети интеллектуальной собственности, распространение в сети информации, запрещённой к распространению законами РИ, незнание или игнорирование Закона об Идиотах) наказуемо только в сети. Санкции применяются к аватарам.

4-Б. Нарушение законов/этики в «реале» (см. уголовый кодекс) наказуемо только в реале. Санкции применяются к физическим/юридическим лицам.

4-В. Применение средств сети для нарушения законов/этики в «реале» (допустим, хищение через Интернет средств со счёта банка) приводит к независимому или взаимообусловленному применению санкций и к физическим лицам, и к аватарам, связь между которыми установлена.

5. Взаимодействие РИ с территориальными государствами осуществляется через заключение системы договоров на основе признания взаимного суверенитета и последующего создания официального интерфейса РИ для каждого государства, признавшего суверенитет РИ.

6. Само собой, государственные учреждения, органы и спецслужбы всех стран (признавших или не признавших независимость РИ) смогут работать в сети на тех же основаниях, что и все остальные пользователи. Кроме того, под их юрисдикцией останутся все физические и юридические лица, а также сопутствующие им материальные и финансовые ресурсы — никто всё это в виртуальность не перетащит.

Как я (в первом приближении) вижу устройство информационного пространства РИ?

Надумались несколько интересных идей, все они, вроде бы, технически и организациионно реализуемы. Я позволил себе местами некоторую иронию, но хотелось бы, чтобы эта ирония не заслонила от читателя сути предложений. В тоже время, я описываю некоторым образом «сетевую утопию», и делать это с серьёзной физиономией было бы куда большей клоунадой. Ряд направлений пока не разработаны, я очень надеюсь, что через диалог мы их вытащим куда надёжнее.

Итак.

1. Вся власть в РИ принадлежит аватарам, которые осуществляют её напрямую или через другие аватары, избранные ими для осуществления ряда властных полномочий. Власть РИ делится на законодательную, исполнительную и судебную. Каждая ветвь власти РИ также технически и юридически является отдельным аватаром.

1-А. Задачей аватара законодательной власти в РИ является разработка новых и модификация существующих алгоритмов взаимодействия аватаров между собой и Основного Алгоритма, описывающего принципы взаимодействия аватара с информационным пространством РИ.

1-Б. Задачей аватара исполнительной власти является корректная формализация и практическая реализация алгоритмов, разработанных аватаром законодательной власти.

1-В. Задачей аватара судебной власти является разрешение любых спорных вопросов, возникающих при взаимодействии аватаров друг с другом, а также официальное признание аватара Идиотом. Аватар судебной власти является высшим авторитетом в РИ, его решения обязательны для всех аватаров и могут быть пересмотрены только самим аватаром судебной власти.

2. Каждый явный аватар (см. п.3) обладает набором прав, гарантируемых Основным Алгоритмом РИ. Единственной (!!!) обязанностью каждого явного аватара является ненарушение Основного Алгоритма (у него и защита от Идиота будет, но всё равно — не надо). Создание пользователем явного аватара означает его согласие с Основным Алгоритмом. У аватара нет формальной обязанности соблюдать остальные законы РИ, но он должен понимать, что нарушение их приведёт к применению против него санкций (такое вот свойство среды).

3. Все явные аватары полностью равноправны с точки зрения Основного Алгоритма в момент их создания.

4. Существование аватара в информационном пространстве РИ неизбежно приводит к накоплению им положительной (конструктивные действия) или отрицательной (деструктивные действия) кармы — «кармический» процесс обеспечивается автоматически Основным Алгоритмом. Информация о карме аватара является открытой для всех аватаров. Увеличение баланса положительной и отрицательной кармы аватара в пользу положительной кармы расширяет список доступных для аватра возможностей в рамках РИ, тем самим поощряется конструктивная информационная активность аватаров. Показатель баланса кармы является также отражением уровня влиятельности аватара в информационном пространстве РИ — но никак не причиной (причиной является только объективно отслеженная конструктивная активность аватара). Баланс кармы аватара также учитывается при принятии решений, вынесенных на голосование — «вес» голоса аватара пропорционален его текущему балансу кармы.

5. Поскольку пространство РИ является информационным, главным источником кармы каждого явного аватара является порождённая им (связанная с ним) информация — от простых автоматических отметок в логах до создания алгоритмов, порождающих другие алгоритмы. Например, этот постинг аватара barros может увеличить конструктивную карму моего аватара прямо пропорционально числу просмотров другими аватарами (один коэффициент), числу оставленных здесь комментариев (другой коэффициент), числу ссылок на него с других ресурсов (бонус в зависимости от их собственного рейтинга), количеству и качеству цитирования на других ресурсах, плюс рейтинговые оценки (если бы они были тут как на Самиздате), плюс ещё какого чёрта лысого я просто не знаю — замечтался. Но принцип, я надеюсь, понятен. С каждого просмотра документа, в шапке которого стоит метатег автор=баррос (где бы документ не находился в сети), мне будут капать кармочки. С другой стороны, отрицательные рейтинги публикаций, засчитанные сливы, полученные баны, официальные признания моего аватара Идиотом и его доказанные сетевые преступления (типа рассылки спама) баланс кармы будут снижать — каждый случай со своей пропорциональностью. Как видите, ничего нового, всё как в жизни, только теперь с цифирками: карма — это всего лишь некий визуальный условный индикатор авторитета, котрый аватар заработал (или разбазарил) в сети.

6. Экономика РИ. Интереснейшая тема, которая мне пока не по зубам. Карма — понятие идеологически внеэкономическое, на нём экономическую модель не построишь. Реальная кровь сетевой экономики — это трафик, этот показатель важен прежде всего для провайдеров. С другой стороны, трафик им обеспечивают именно аватары, создающие контент, и аватары, которыми этот контент востребован. Сейчас деньги провайдерам платят и те, и другие. Экономика РИ может базироваться на том, чтобы часть оплаты, полученной провайдервами от потребителей трафика (контента), перетекала через этого же провайдера к генераторам трафика (контента). Но в этой схеме пока слишком много неясностей и вопрос организации внутренней экономики Интернета позвольте пока оставить открытым.

Собственно, и без него тут много что можно обсуждать, а уж с ним — мало никому не покажется.

Резюмирую.

Идея созрела. Идея вброшена в массы для обсуждения и затаптывания ногами. Особый интерес для топтания сейчас представляет та часть, которая прокламирует государственную независимость Интернета — всё остальное является её прямым или более отдалённым следствием.

Да, это игра ума. Но это игра всерьёз. По-моему, всё это очень и очень важно.

Просто прикиньте, сколько может стоить разработка модели описанного виртуального государства, его запуск в режиме отладки как локального проекта, его последующая глобализация — сначала как модной бесплатной дурки-пузомерки, а потом…

И вообразите, какие дивиденды это может принести в перспективе.

Давайте также вспомним, что государства являются точно такими же информационными машинами. Только они реализованы на другом «оборудовании» — увы, куда менее надёжном и управляемом, чем микросхемы. И быстродействие у них… м-да. Никакие безболезненные эксперименты на живом государстве невозможны — они болезненны всегда, вопрос только в том — насколько. Мы видели, что для государств это бывает даже смертельно.

Я предлагаю сделать лучше: я предлагаю построить глобальное информационное государство с нуля. И если эксперимент удастся, эффективная РИ, существующая рядом с классическими государствами, неизбежно будет стимулировать их мягкую эволюцию, адаптацию в «реале» наработанных в сети социальных механизмов.

Никаких операций по живой экономике. Никаких танков на Тверской, никаких взятий Зимнего или Бастилии. Нам не придётся рвать никаких цепей; нам не с кем бороться, кроме собственной инертности. Перед нами бесконечный информационный форнтир, на котором мы давно уже освоились и прижились.

Теперь нужно вывести его на новый виток развития.

(Источник: http://barros.livejournal.com/707152.html)


Сергей Бережной, Андрей Лазарчук

Тезисы доклада

««Белое пятно» как предмет и повод литературного творчества»

(Доклад прочитан на заседании

Семинара под рук. Б. Стругацкого 13 марта 2006 г.)

Кратко: трактовалось о представлении литературного (собственно, любого) произведения как информобъекта, взаимодействующего со своей информационной средой. При этом наибольший интерес вызывает активная (бурная) реакция среды на помещаемый в неё информобъект. Исключались из рассмотрения случаи, когда реакция среды возбуждается насильственно (например, агрессивная реклама), т. е. реакция должна быть следствием свойств самого произведения. Игнорировался также характер реакции (положительная, отрицательная) и эстетическая оценка произведения, как не имеющие значения для данной модели. Ставился вопрос: в каких случаях следует ожидать наиболее бурную реакцию.

Далее вводилось предложенное Лазарчуком понятие «слепого пятна» — набора тем, процессов, событий, информационных и прочих объектов, которые, существуя в информационной среде, по разнообразном причинам не воспринимаются массовым сознанием (психологические, этические, физиологические и другие ограничения). Причем имеется в виду не табуированные темы, которые озвучены и уже вследствие этого находятся в поле зрения, а именно то, что воспринимается сознанием как категорически чуждое и при упоминании вызывает у человека автоматическое и часто ирррациональное отторжение. Далее предполагалалось, что именно приближение автором произведения к «слепому пятну» может вызвать наиболее бурную реакцию информационной среды — но лишь в том случае, если произведение само ввиду своих свойств не окажется в «слепом пятне» и, как следствие, не будет полностью проигнорировано.

Свойства «слепого пятна» не позволяют давать наглядные примеры попадающих в него информобъектов, однако можно провести некоторые аналогии. Например, некоторыми чертами такого информобъекта обладает представление атеиста о Боге не как о философском или отвлеченном понятии, а как о силе, реально воздествующей на окружающий атеиста мир — то есть, для атеиста художественное произведение, в котором тема существования Бога рассматривается всерьез, находится на грани «слепого пятна». Кстати, этим же примером можно проиллюстрировать то, что «слепое пятно» разное для разных групп и что оно динамично (меняется со временем).

Произведение, затрагивающее так или иначе тему из «слепого пятна» и эффективно выводящее ее в поле зрения читателя, реагирует с информационной средой наиболее бурно — допустим, становится скандально известным, вызывает бурный и часто иррациональный протест и начинает самим фактом своего существования изменять свойства информационной среды — в том числе и «слепого пятна». Например, фильм Тода Броунинга «Уродцы», высветивший тему неэтичности отношения «нормальных» людей к людям с физическими уродствами (теме, кстати, совершенно не табуированной), был воспринят публикой настолько «в штыки», что на 30 лет ушел за пределы круга обсуждаемых произведений и вернулся в оборот лишь в 1960-е годы — уже как практически общепризнанный шедевр кинематографа.

Доклад завершался предложением авторам осознанно работать в направлении «офлажковывания», нащупывания в создаваемых произведениях тем из «слепого пятна». Лазарчук очень интересно сказал, что для автора сигналом приближения к такой теме должен быть именно творческий страх — то есть, когда автор чувствует, что не может, не должен, не хочет, не способен взяться за тему или вести ее в определенном направлении. Однако именно работа в этом направлении и может оказаться для автора наиболее значительной.

Там еще много чего было, однако, пожалуй, пока достаточно».

(Источник: http://barros.livejournal.com/629282.html)


Михаил АХМАНОВ

Тезисы доклада

«Современное состояние критики

фантастической и научно-художественной литературы»

(Доклад прочитан на секции

научно-художественной и фантастической литературы

Союза писателей Санкт-Петербурга

20 февраля 2006 г.)

1. Сначала о хорошем

Очень приятно, что появились две крупноформатные критические работы: сборник статей «Критика-2004» и монография о прекрасных киевских авторах Марине и Сергее Дяченках. Не менее приятно, что среди наших питерских критиков есть пополнение: к этой небольшой когорте (Балабуха, Ларионов, Переслегин, Гончаров, Бережной, Владимирский и некоторые другие) присоединился Аркадий Рух.

Прежде всего мне хотелось бы отметить плодотворную работу молодых литераторов Владимирского и Руха. В последние годы Владимирский вел раздел фантастики в журнале «Питерbook», публиковал рецензии, обзоры, интервью, отчеты о фантастических конах, привлек к участию в журнале Руха, Гаврюченкова, Ларионова, Володихина и других. После того, как журнал закрылся, он начал активно публиковаться в «Книжном обозрении» и новом журнале «Мир фантастики». Только за два последних года им прорецензированы книги Хаецкой, Зорича, Первушина, Логинова, Валентинова, Синякина, Смирнова, Лукьяненко, Горалик и Кузнецова, Веллера, Прашкевича, Рыбакова, Громова и Васильева, Лукина, Олди и многих других авторов, как отечественных, так и зарубежных. В этот же период Рух писал о Казакове, Акунине, Тырине, Стругацком, Мазине и Гуровой, Точинове, Володихине, Прокопчик, Дивове, Тропове; ему также принадлежит эссе «Магический реализм», опубликованное в журнале «Питерbook». Я привожу этот список для того, чтобы молодые литераторы знали: их усилия не остаются незамеченными. Лично я ценю их труд.

2. Теперь о плохом

Как всегда, плохого больше, чем хорошего. К сожалению, журналы «Питерbook» и «Звездная дорога» закрылись, есть проблемы с газетой «Время читать» (система магазинов «Буквоед»), и теперь критики могут печаться только в «Книжном обозрении» и журналах «Если», «Полдень XXI век» (рецензий не берет) и «Мире фантастики».

Если говорить о критике как таковой, то для меня она делится на крупнотоннажную (аналитическая критика) и малолитражную. Предметом последней являются рецензии, которые в той или иной степени имеют коммерческую направленность и нередко заказывается и оплачивается издателями.

Несколько слов о рецензиях и рецензентах. Последние, с моей точки зрения, структурируются следующим образом:

обозреватели-профи, связанные с определенным журналом и/или издательством и выдающие рецензии «на поток»;

«вольные стрелки», которые пишут рецензии по собственному желанию и большей частью занимаются аналитической критикой;

случайно-разовые рецензенты, в которых я временами подозреваю известных лиц, скрывшихся под псевдонимом, чтобы кого-то обругать или похвалить;

писатели-фантасты, которые пишут рецензии на своих коллег.

Что касается рецензий, то их корпус делится на три категории:

А) хвалебные рецензии на видных авторов (Лукьяненко, Лукин, Дяченки, Олди, Успенский, Лазарчук и т.д.);

Б) комплиментарные — как правило, на знакомых авторов, в том числе на книги средние и ниже среднего (что заставляет подозревать проплаченный заказ издательств);

В) отрицательные, которые встречаются сравнительно редко (среди них есть отрицательные рецензии на вполне достойные книги).

Рецензии последнего типа характерны для писателей-фантастов; случается, что они пишут необъективные, иногда издевательские отзывы на коллег по цеху. Среди таких рецензентов сильны соображения конкуренции и зависти.

Примечание: в устном варианте доклада были даны примеры и фамилии, которые я здесь не привожу; хороший автор, даже написавший мерзкую рецензию на собрата, все же остается хорошим автором, и не нужно поминать его имя всуе.

Этично ли быть одновременно писателем и рецензентом? Полагаю, нет — кроме особых случаев, связанных с обучением молодежи, восторгами в адрес удачного произведения коллеги и отсева мошенников и бездарей.

Теперь коснусь обозревателей, этого костяка рецензентов-профи. Как правило, они выдают на-гора комплиментарные рецензии, но эта «болезнь» еще не самое худшее. Беда в том, что отрицательных рецензий они не пишут, делая вид, что не замечают явной халтуры. В результате критик перестает быть «литературным фильтром».

(Возглас из зала: «За отрицательную могут и в морду дать!»)

Возможно. Тем не менее я перечислю ряд халтурных «творений», на которые не было отрицательных отзывов (во всяком случае, таковые мне не попадались):

Гаррисон, Скаландис «Возвращение в Мир Смерти», «Твари из преисподней», «Мир Смерти против флибустьеров»;

Злотников, Николаев — сериал, публикуемый в настоящее время в «Лениздате»;

Т.Семенова «Дочь Нефертити» (при участии Скаландиса) и проект «Фаэтон» в целом. Т.Семенова даже получила премию на киевском Портале — какая, казалось бы, пожива для критиков!.. разобраться и с автором, и с премией!.. Однако молчат.

Примечание: Выступавший в дискуссии Владимирский заявил, что не стоит писать рецензий на бездарных авторов, так как даже отрицательный отзыв привлекает к их книгам внимание и, в определенной степени, служит им рекламой. Лучше не обращать на них внимания; забвение — самый оптимальный вариант.

Я с этим не согласен. Существуют этические нормы критики, и одна из них такова: не оставаться равнодушным как к хорошему, так и к плохому. Если на бездарную книгу нет отрицательных рецензий, то вакуум будет заполняться положительными — разумеется, проплаченными.

3. Аналитическая критика. Тоже о плохом

Аналитическая критика — это, прежде всего, крупные работы о творчестве ведущих авторов или о некоторых важных направлениях и темах фантастического жанра. За редким исключением такие работы у нас отсутствуют. Одна из причин — их трудно напечатать; другая — неуверенность большинства критиков в своих силах и своей эрудиции.

Мне представляются интересными такие темы:

1. Творчество Перумова или, например, Головачева. Чем обусловлена их популярность? Почему они оказались так востребованы в наше непростое время?

2. Феномен временного соавторства: Лазарчук и Успенский, Логинов и Перумов, Громов и Васильев, Олди, Валентинов и Дяченки и т.д. Рождают ли эти конгломераты нечто новое или нет? (постоянных соавторов, таких, как Брайдер и Чадович, эта тема не касается).

3. Феномен «проходных» авторов, чьи книги издатели выпускают небольшими тиражами для поддержания почти всех серий фантастики.

4. Развитие глобальных идей и тем фантастического жанра: утопия, прогрессорство, бессмертие, паранормальный дар, галактическая экспансия, искусственный интеллект, путешествия во времени, прогностика, будущая социальная структура, будущие культура и искусство, будущие научные открытия. Описание инопланетных сообществ, гуманоидных и негуманоидных. Глобальные катастрофы. Поиск разумной жизни во Вселенной.

5. Роман «Нет» Горалик и Кузнецова в контексте реального будущего.

Примечание: В последовавшей дискуссии Рух заявил, что существуют работы по некоторым названным выше темам — например, о феномене временного соавторства, прогрессорстве и т.д. С большим интересом ознакомлюсь с ними, выяснив у Руха, что, когда и где печаталось.

4. Немного статистики

В данном пункте кратко рассмотрен свод рецензий, опубликованных в журнале «Если» за 1997-2000 гг. За четыре года в журнале появилось около трех сотен отзывов, более половины которых посвящены отечественным авторам; они написаны примерно сорока рецензентами. Здесь я опускаю этот материал, так как в более подробном виде намерен опубликовать его на своем сайте.

5. Критика в сфере научно-популярных произведений

Состояние в этой области я могу изложить только по материалам газеты «Книжное обозрение». Критика «научпопа» очень скудная и односторонняя. Обычно встречаются рецензии на книги исторического и литературоведческого содержания. Математика, компьютерная техника, физика, химия, биология, медицина и т.д. находятся вне сферы внимания рецензентов — возможно потому, что эти области требуют эрудиции, которой рецензенты не обладают.

Самое бедственное то, что нет ответа критиков на появление антинаучных книг — Мулдашева, Носовского и Фоменко, книг пустозвонов— фэншуйников, книг целителей-мошенников и жуликов-экстрасенсов, книг торсионщиков. Нет отпора! И в результате после «Физики веры» супругов Тихоплавов появляется их труд с еще более одиозным содержанием — «Наша встреча с Грабовым» (это тот самый Грабовой, который обещал оживить погибших в Беслане детей).

Впрочем, отмечу, что на «АнтиМулдашева» Образцова отзыв в «Книжном обозрении» был. Но была и восторженная рецензия (абсолютно безграмотная) на книги Вилунаса, который лечит сахарный диабет «рыдающим дыханием».

Примечание: Можно ли тут согласиться с позицией Владимирского, который полагает, что сомнительные книги лучше не замечать? Книги шаманов от медицины наносят огромный вред здоровью людей, с чем я сталкиваюсь постоянно в информации, полученной от моих читателей. Что касается проекта «Фаэтон» и книг Скаландиса, то они, конечно, принесут меньше вреда, чем пособие о лечении рака морковкой, но и в этом случае будет несомненный вред: молодые люди, ознакомившись с этими «творениями», сочтут, что т а к можно писать на русском языке.

В качестве бонуса предлагаю фрагменты из романа Гаррисона и Скаландиса «Возвращение в Мир Смерти»:

«Мета рвалась к свободе, словно собака, ориентируясь на запах, да еще на какое-то не имеющее названия шестое чувство».

«Замороженный мир не обратил никакого внимания на группу вторгшихся в него пришельцев».

«Луч выбрал цель и напал, что называется, с помощью подручных средств».

«…кристалличекая структура небывалого льда отличалась от обычной так же, как алмаз отличается от графита. Это была вода, замерзшая по совершенно иным физическим законам…»

На закуску — эротическая сцена:

«Мета изогнулась, удерживаясь в «мостике» левой ногой и правой рукой. Левая рука ее переплелась пальцами с правой кистью Язона, приподнявшегося и откинувшегося, словно всадник на непокорной лошади, а правая свободная нога Меты обнимала партнера за талию. Сексуальная акробатика подобного рода была их давним и постоянным увлечением. Случалось изображать и более замысловатые позы, но для Солвица [это предполагаемый зритель — М.А.] хватит и такой. Мета застонала, Язон — тоже, и уже через секунду все смешалось вокруг, утопая в сладкой дрожи и розовато-оранжевом тумане».

Бедный Гарри Гаррисон!


Михаил АХМАНОВ

Тезисы доклада

«Тайны космических пришельцев»

(Доклад на презентация книги «Оглянись — пришельцы рядом»,

прочитанный секции научно-художественной и фантастической литературы Союза писателей Санкт-Петербурга

30 января 2006 г.)

1. Предуведомление слушателям и читателям

Несколько слов об истории создания книги «Оглянись — пришельцы рядом». История эта, прямо скажем, трагическая. Несколько лет назад я познакомился с солидным журналистом, профессиональным уфологом и сотрудником весьма известного российского журнала. Я не буду называть этот журнал и фамилию журналиста; лишь отмечу, что всякий, кто интересовался проблемами НЛО, читал его статьи, в которых содержится масса поразительных фактов и даже кое-какие выводы. Имя журналиста Сергей, и он известная личность среди любителей фантастики; я встречался с ним на петербургских конференциях «Интерпресскон». Он был не молод, порядком за сорок, и произвел на меня впечатление абсолютно вменяемого, очень серьезного и эрудированного человека. Сергей давно занимался уфологией; он побывал в том легендарном месте на северном Урале, где пришельцы вроде бы основали научную базу — не для изучения землян, а с какой-то иной, загадочной целью. Как всякий журналист, владеющий сенсационным материалом, Сергей писал статьи и выступал с докладами по означенной тематике — еще с тех времен, когда наша родина была едина и неделима. И имел из-за этого массу неприятностей.

Думаете, партийные боссы пытались его закопать или наше вездесущее КГБ? Может, и пытались, не знаю; но главные неприятности носили инопланетный характер. И это самый поразительный факт из всех, какие поведал мне Сергей.

По его словам, пришельцы не желают, чтобы о Них распространяли достоверную информацию. Всякие мифы о летающих тарелках над Курской дугой, о лемурах и атлантах в состоянии сомати, о Шамбале и Бермудском треугольнике — пожайлуста, но только не правду. Даже не отзвук правды! Никаких сведений для генерации разумных гипотез относительно общества инопланетян, Их технологии и культуры, Их целей и жизненном назначении, Их понимании божественных предметов. Это Им мешает, пояснил Сергей, мешает Их экспериментам, а фактор помехи (в данном случае, слишком любопытный журналист) может быть устранен — быстро, незаметно и как бы случайно.

Однако Они существа не злобные, и потому сначала предупреждают, затем пугают, а тех, кого на испуг не взять, карают. Сергея, в частности, предупреждали и пугали, так что к моменту нашей с ним встречи он уже не рвался поразить мир своими откровениями. Он мог поведать какие-то факты мне или другому лицу, что не возбранялось; вето было наложено на публичные выступления, на средства массовой информации, телевидение, радио, книги, статьи.

Недавно я узнал, что Сергей погиб. Обстоятельства его смерти мне не известны; может быть, причина была естественной, но нельзя исключить, что он нарушил запрет и был наказан. Размышляя об этом, я ощущаю определенный дискомфорт. Не страх, а именно дискомфорт; мне обидно, что инопланетяне, братья по разуму, способны действовать с такой бесцеремонностью. Словно мафиози: первое предупреждение, второе, затем акция устрашения, а под занавес — несчастный случай с летальным исходом… Недостойные методы — да еще на планете, где Они всего лишь гости, а не хозяева!

Еще одним поводом для дискомфорта являлся сам Сергей, а теперь уже — память о нем. Я чувствую, что не могу оставить подобных ему людей один на один с неведомой инопланетной силой; это было бы бесчестно, трусливо, неблагородно! В конце концов, мы с ними — земляне, а значит, родные братья по разуму, а не какие-то там кузены, седьмая вода на киселе! Выход напрашивается сам собой: разделить опасность на всех заинтересованных лиц или хотя бы сделать такую попытку. Что я и совершил — в рамках своей книги.

Я не знаю, насколько реален означенный выше риск. Быть может, мои гипотезы лишь позабавят пришельцев, быть может, в них нет ни грана правды — и тогда мы с вами, уважаемые коллеги, в полной безопасности. Но представим, что я угодил в яблочко, раскрыв тайны инопланетян. Тогда я — пропащий человек! И вы вместе со мной, поскольку вы прослушаете мой доклад и овладеете запретной информацией. Поэтому я предупреждаю: если боитесь, уходите! Словом, нервных просят удалиться.

Вы можете спросить меня: а как пришельцы узнают об этом нашем кулуарном сборище? И я вам отвечу: узнают обязательно, так как среди нас, здесь и сейчас, присутствуют их эмиссары — по крайней мере, один эмиссар. В самом деле, где же им быть, этим эмиссарам, как не на секции фантастики Союза писателей? Ведь именно мы можем сгенерировать самые сумасшедшие идеи, и вполне возможно, одна из этих идей окажется истинной. Поэтому повторю снова: нервных просят удалиться!

2. Кое-что о пришельцах

Существуют ли пришельцы на самом деле и правда ли то, что написано в уфологических книгах, не будет нас интересовать. Мы сыграем в логическую игру: примем постулат «ПРИШЕЛЬЦЫ СУЩЕСТВУЮТ И ПРИСУТСТВУЮТ НА ЗЕМЛЕ» и посмотрим, какие из этого можно сделать логические выводы. Мы рассмотрим такие проблемы: если пришельцы существуют, то почему Они не вступают с нами в официальный контакт? А главное, почему они прилетели на Землю и что Им, собственно, здесь надо?

В дополнение к постулату мы будем считать, что пришельцы — высокоразумные существа; они не только обладают высочайшей технологией и культурой, но также способны оценивать далекие последствия своих поступков и разбираются в житейских ситуациях — т.е. они не наивны, не простодушны, и хотя, быть может, сами не лгут и не убивают, прекрасно знакомы с категориями обмана и убийства. Однако замечу, что высокий разум инопланетян не означает, что их этика совпадает с нашей.

Суммируем основные факты, касающиеся облика и поведения пришельцев. При этом будем считать, что факты о них, представленные широкой публике уфологами, большей частью верны — кроме самых нелепых и одиозных.

Сведения о пришельцах-негуманоидах встречаются крайне редко, и я не стану их касаться. Обычно описывают три разновидности инопланетян: «белые гиганты» (существа выше двух метров со снежно-белой кожей); «итальянцы» (рост обычный, темноволосые, оливковая кожа, очень похожи на людей — в частности, на итальянцев); «зеленые карлики» (эти последние, возможно, биороботы). Итак, самое важное обстоятельство — пришельцы антропоморфны. Кроме того, известно, что Они разделяются на два пола, мужской и женский, владеют речью (могут говорить и понимать землян), носят одежду (комбинезоны, скафандры или другие одеяния), пьют и едят (отмечены случаи, когда пилоты НЛО просили у людей воду). Реакции пришельцев — иногда осторожность, иногда безразличие и пренебрежение, иногда любопытство и благожелательность к людям-контактерам — очень напоминают аналогичные человеческие чувства; есть информация даже о сходстве мимики. Наконец, пришельцы сравнительно легко переносят земные условия — то есть наш воздух, наша вода, земная гравитация, температура и солнечное излучение не являются для Них смертоносными. Вся совокупность этих фактов говорит о том, что между нами и Ими нет непреодолимой границы, как между человеком и океаном Соляриса, придуманным Станиславом Лемом. Они — гуманоиды или близки к гуманоидам, и между нами и Ими наблюдается значительное сходство. А раз физиологический барьер отсутствует, то взаимопонимание может быть достигнуто без особых трудов — разумеется, при обоюдном желании.

Коснемся теперь классификации цивилизаций, предложенной членом-корреспондентом РАН Н.С.Кардашевым. Вообще говоря, классифицировать их можно по-разному: по способности преодолевать экологические кризисы, по размеру области освоенного пространства, по доступной скорости передвижения в космосе и другим параметрам. Кардашев выбрал такую универсальную характеристику, как энерговооруженность. В соответствии с ней цивилизации можно разделить на три типа:

I — владеющие энергетическими ресурсами в рамках своей планеты (примерно наше земное общество);

II — владеющие энергоресурсами своей звездной системы и способные к дальним космическим полетам;

III — владеющие ресурсами всей Галактики (в этом случае правильней сказать «владеющая», так как сверхцивилизация III типа скорее всего существует в нашей Галактике в единственном числе).

Крайне сомнительно, что мы способны представить себе такую сверхцивилизацию, понять ее цели, уяснить смысл ее действий и проектов даже в самом грубом приближении. Члены подобного галактического сообщества, надо полагать, отличаются от гуманоидов физиологически; возможно, они — разумные плазменные облака, или мыслящие звезды, или некий всеобъемлющий Космический Разум, частицами коего являются и звезды, и планеты, и газовые туманности, и даже мы с вами. Сомневаюсь, чтобы цивилизация III типа использовала искусственные орудия; скорее всего, каждый ее член — личность самодостаточная, максимально независимая от внешней среды, способная аккумулировать гигантские энергетические мощности и воздействовать на окружающую среду за счет внутренних ресурсов собственного организма. Но хоть мы не в силах представить столь могучую цивилизацию, мы можем быть уверены в одном: если б она пожелала исследовать Землю, мы бы этого не заметили. Если бы исследование велось скрытно, наши приборы и органы чувств не поведали бы нам ничего; в иной ситуации мы восприняли бы исследовательский процесс как проявление стихийных сил. Почему? Да по определению — ведь цивилизация III типа непознаваема для существ, подобных нам; она для нас — Бог и Чудо. А пути Господни, как известно, неисповедимы.

Но те пришельцы, что кружат сейчас над Землей в летающих тарелочках, совсем иные. Я недаром подчеркивал Их антропоморфность, владение речью, наличие одежд, нужду в питании и т.д. Несомненно, нам нанесли визит представители цивилизации II типа, чьи мотивы и цели для нас, в принципе, познаваемы. Значит, мы можем попробовать разобраться в Их намерениях — тем более, что мы в этом кровно заинтересованы.

Так чего же они хотят, эти назойливые пришельцы?

3. Официальный контакт — возможен ли он?

Отмечу, что частные контакты (контакты третьего рода) имели место — если не придираться к достоверности соответствующих историй. Но до сих пор инопланетяне остаются явлением сомнительным, официально не признанным ни учеными, ни политиками, ни всей массой обитателей нашей планеты; до сих пор мы не имеем бесспорных доказательств Их присутствия, и этот факт не занял подобающего места в нашем земном менталитете. Значит, настоящего контакта не было.

Что же имеется в виду под «настоящим» контактом? Одна из двух возможных ситуаций: пришельцы устанавливают официальный контакт с ООН и правительствами ведущих земных держав, а ООН и правительства информируют о свершившемся событии все население Земли; пришельцы устанавливают контакт непосредственно с большей частью земного населения.

Реализовать любой из этих вариантов нетрудно. Для этого не нужны эффектные кульбиты летающих тарелок над Кремлем или Белым Домом с последующей высадкой инопланетных дипломатов. В настоящее время пришельцы могут обратиться к правительствам и большей части земного населения с помощью радио— и телевизионной связи, и сделать это в глобальных масштабах, исключающих возможность какой-либо мистификации. Однако таких обращений, то есть попыток официально связаться с нами, мы до сих пор не наблюдали.

Уфологи, рискующие высказать какие-либо предположения насчет пришельцев, обычно утверждают, что контакт невозможен в силу интеллектуального неравенства между Ими и нами. Это очевидная истина, покрывающая все остальные соображения на сей счет. Какие именно? Ну, например: инопланетяне не вступают с нами в контакт, чтобы не нарушить процесс естественного развития нашей цивилизации; инопланетяне не вступают с нами в контакт, поскольку на данном этапе развития земного общества контакт может оказаться для нас опасным; инопланетяне не вступают с нами в контакт потому, что этот контакт может оказаться опасным для Них (земные пороки так прилипчивы!); инопланетяне не вступают с нами в контакт потому, что мы не можем сказать Им абсолюно ничего интересного — Они знают все, что знаем мы, и еще сорок раз по столько же.

Можно измыслить еще ряд причин, но все они сводятся к нехитрой мысли, что пришельцы слишком умные, а мы — слишком глупые, то есть все к той же идее интеллектуального неравенства. Однако я должен заметить, что такая попытка объяснения на самом деле не объясняет ничего. Интеллект — особенно интеллект не личностный, а общественный, так сказать «интеллект расы» — слишком глобальное понятие, и любые ссылки на него туманны и неопределенны. В широком смысле интеллект включает следующие элементы: сумму рациональных знаний, накопленных человечеством в научной сфере, плюс все достижения культуры и искусства; ум в его высшем выражении — развитое абстрактное мышление, способность устанавливать связи между фактами, воспринимать и продуцировать новые идеи; высокоразвитый язык, с помощью которого можно описать сложные отвлеченные понятия; этику общественных и личностных отношений, включая интимные отношения между полами, понятие о Добре и Зле, и многое другое.

Из сказанного ясно, что я понимаю под интеллектом не только разум, и в данном контексте такое широкое понятие этого термина кажется мне справедливым — ведь мы предстаем перед пришельцами во всем многообразии своих параметров, своего ума, знаний, эмоций, предрассудков и понятий о нравственности. Какой же конкретный параметр делает контакт невозможным?

Во всяком случае, не умственное неравенство, не различный уровень знаний. В конечном счете знания являются системой простых, более сложных и очень сложных моделей (например, планетарная и квантовомеханическая модели атома). Подобно многим представителям точных наук, я считаю, что понятия о сложных явлениях могут быть изложены в рамках сравнительно простых и доступных моделей. Подобное изложение — дело отнюдь не простое, но вполне реальное; ряд ученых, блестящих представителей нашей цивилизации, не раз демонстрировали это на практике. Так неужели пришельцы глупее нас? Разумеется, нет; если бы Они хотели, Они могли бы изложить нам свою цель ясно, просто и понятно. А раз такое изложение в принципе возможно, то мы способны дойти до него и сами.

Так что не стоит слишком напирать на интеллектуальное неравенство, понимая под интеллектом единственно разум и сумму знаний, которой владеет носитель этого разума. Проблема, я полагаю, в другом, и мы не приблизимся к ее решению, пока не представим себе — хотя бы в общих чертах — общество пришельцев, его социологию, мораль, конфликты и интересы. Но это — увы! — невыполнимая задача. Ведь о пришельцах мы знаем так мало!

4. Заглянем в будущее

Сделаем в рамках нашей игры еще одно допущение, сформулировав его так: ПРИШЕЛЬЦЫ — ЭТО КАК БЫ МЫ В БУДУЩЕМ. Что означает данный тезис? Представим, что нам, землянам, удастся в будущем построить высокоразвитое в технологическом отношении общество — через тысячу или десять тысяч лет. Тогда, базируясь на сходстве облика, физиологии и психологических аспектов, определяющих тягу к космической экспансии, мы вправе предположить, что между нашим будущим обществом и современным обществом пришельцев просматривается некоторое подобие. Иначе говоря, хоть наша Грядущая Космическая Цивилизация будет сильно отличаться от инопланетной, она все-таки больше похожа на нее, чем современное земное общество. При этом, сколь туманными ни являлись бы наши представления о будущем Земли, они все же определеннее нулевой информации об обществе пришельцев. Значит, мы можем продолжить наши игры: построить модель земного будущего, представить себя собственными далекими потомками (то есть как бы пришельцами), и с точки зрения потомков взглянуть на нас сегодняшних.

Этот фокус не так уж нелеп; ведь мы не отождествляем наших потомков с пришельцами, а лишь хотим выяснить, что заставило бы их, потомков, воздержаться от контакта с предками, если бы такой контакт стал достижим. Быть может, в результате подобной инверсии (подмены инопланетян нашими потомками) мы обнаружим некий параметр, составную часть интеллекта, который делает контакты нежелательными или невозможными с точки зрения высокоразвитых существ? Это было бы любопытно, и это позволило бы нам, используя метод аналогий, что-то сказать о настоящих пришельцах.

Но футурологическое прогнозирование — очень непростая задача: нам пришлось бы проследить эволюцию таких понятий, как труд, власть, секс, религия, нравственный императив, жизненные цели и так далее, и тому подобное. К счастью, нет необходимости копать так глубоко, ибо интересующий нас ответ лежит на поверхности: наши потомки, как и пришельцы из космоса, будут питать к нам глубокое, непреодолимое ОТВРАЩЕНИЕ. Именно оно и является одной из препон для контакта.

Почему? — спросите вы, и тут же скажете: войны, убийства, голод, преступления, насилие над природой и другие пороки нашего общества — вот причина отвращения. Но такой ответ примитивен — ведь мы сами не испытываем непреодолимого отвращения к своим далеким предкам, вершившим всяческие зверства. Мы понимаем, что война является массовым убийством, но солдаты убивают по приказу, потому, что они обмануты идеологами или запуганы политиками; мы не оправдываем солдат, но мы их понимаем. И наши потомки тоже будут понимать, что мы воевали и убивали не столько из любви к убийству, сколько находясь в безвыходных обстоятельствах, в тисках своей эпохи. Что поделаешь, в наше время убийство остается приемлемым способом разрешения конфликтов, то есть не превратилось в безусловное табу, подобное каннибализму, вызывающему физиологическое отвращение. А речь идет именно об этом, о физиологической реакции.

Я уверен, что причины отвращения потомков будут корениться в ином — не в убийствах на войне и даже не в терактах, а в том, что вся наша обыденная «мирная» жизнь — сплошное убийство, мучение и надругательство над людьми. Именно обыденность преступлений, которые творятся у нас ежеминутно, ежечасно, и внушает физиологическое отвращения всякому высокоразвитому существу.

Я приведу только три примера, коснусь трех аспектов нашей грядущей цивилизации, в которых она будет резко отличаться от настоящего:

1. Мы убиваем животных ради пропитания, ради меха и кожи.

Эти убийства свершаются постоянно, выглядят ужасно и, если вдуматься, явление чудовищно антигуманное. Но — увы! — необходимое! Что не меняет картины в целом: все мы, за исключением вегетарианцев, могильники для чужой плоти.

В БУДУЩЕМ УБИЙСТВО И ПОЕДАНИЕ ТРУПОВ ЖИВОТНЫХ ИСКЛЮЧЕНО.

2. Наш способ воспроизводства потомства ужасен. Не секс, не любовь, а именно способ воспроизводства, приводящий к девятимесячной беременности и мучительным родам — точно такой же механизм размножения, как у зверей.

В БУДУЩЕМ ЖЕНЩИН ИЗБАВЯТ ОТ МУЧЕНИЙ. ПОСЛЕ ЗАЧАТИЯ ПЛОД УДАЛЯТ И ВЫРАСТЯТ ИСКУССТВЕННЫМ ПУТЕМ.

Замечу: искусственным — с нашей дикарской точки зрения; потомки же будут считать это самым нормальным, гуманным и человеческим способом.

3. Мы, современные люди, страдаем жуткими болезнями — извращениями или отклонениями от нормы, которые превращают человека в страшное чудовище, более страшное, чем твари из фильма «Чужие». Вот далеко не полный перечень: зоофилия, каннибализм, садизм и мазохизм, некросадизм и некрофагия, педофилия и другие преступления против детей. Стоит заглянуть в вузовский курс частной сексопатологии, как волосы становятся дыбом.

В ГРЯДУЩЕМ ЭТИ ОТКЛОНЕНИЯ ИСЧЕЗНУТ. ОНИ БУДУТ ИСКЛЮЧЕНЫ В РЕЗУЛЬТАТЕ ТЩАТЕЛЬНОГО ГЕНЕТИЧЕСКОГО ОТБОРА.

Говоря о будущем, я вовсе не имею в виду рай земной или светлое розовое завтра, устроенное по коммунистическому или капиталистическому образцу. Но этот грядущий мир, как бы он ни был устроен, будет гораздо рациональней нашего — а следовательно, менее жесток. Ведь жестокость, особенно немотивированная и неосознанная, иррациональна.

5. Снова о пришельцах. Завершающий аккорд

Итак, вернувшись к пришельцам из космоса, я утверждаю, что

Они, подобно нашим потомкам, испытывают к нам непреодолимое отвращение; это является одной из возможных причин, по которой с нами не вступают в официальный контакт. Мы для Них — убийцы, садисты, пожиратели падали, палачи. О чем с такими толковать?..

Но существут и более глубокие обстоятельства. Если проанализировть материалы о пришельцах, становится ясным, что Их внимание привлекают наши вооруженные конфликты, стихийные бедствия и объекты вроде атомных станций и ядерных арсеналов — словом, все, что грозит катастрофой и существенным сокращением народонаселения. Они как будто заинтересованы в том, чтобы мы плодились и размножались без помех. Почему?

Чтобы ответить на этот вопрос, следует опять обратиться к нашему будущему и выяснить цели грядущего земного общества. В чем его приоритеты и каковы они? Полное и всеобщее изобилие? Создание машин, приборов и транспортных средств с невиданными, фантастическими возможностями? Полеты в космос? Колонизация иных миров? Эфирные города над кольцами Сатурна? Что еще?

Все это вполне достижимо и, в том или ином виде, будет достигнуто. Но я считаю, что человечество в эпоху зрелости поставит во главу угла отнюдь не сытый желудок, не повышение скоростных характеристик звездолетов и не экспансию в космос. Есть более серьезные проблемы, а именно — разгадка Великих Тайн Бытия. К ним я отношу следующие вопросы: существует ли Бог, Абсолют или некая Сила — скажем, сверхцивилизация III типа, правящая Мирозданием?.. если существует, то в каком отношении к ней находится человек?.. что происходит с ним после смерти, и если его ожидают прах и забвение, то можно ли эту ситуацию как-то изменить?.. в чем заключена тайна гениальности и других паранормальных человеческих талантов?.. безгранично ли познание и возможности нашего мозга?.. может ли целая раса уйти во тьму небытия или ее след навсегда впечатан в галактическую ноосферу?.. Ну, и так далее, и тому подобное.

Достигнув уровня цивилизации II типа, мы можем, к своему сожалению, убедиться, что возможности нашего разума не позволяют раскрыть Великие Тайны Бытия. Либо позволяют, но в далеком, очень далеком будущем, не через тысячи, а через миллионы лет. Но просуществует ли столько земное человечество? Захотим ли мы ждать? Ведь люди так нетерпеливы!

Тогда возникнет тривиальная идея: вступить в контакт с цивилизацией III типа и спросить у нее. Отчего бы не попробовать? Отчего бы не выслушать этих космических мудрецов, не попытаться понять, что они нам скажут? Лишь удалось связаться с ними…

Связаться? Но как?

Тут мы вступаем на почву зыбких предположений. Лично я полагаю, что сверхцивилизация во всех отношениях столь далека от нас, что контакт с помощью технических средств, радиосвязи, лазеров или иных излучателей энергии, невозможен. Но почему бы не осуществить его на ином уровне, базируясь на паранормальных способностях разума, то есть ментальным путем? Фактически это означает, что в качестве устройства связи используется самый совершенный биологический инструмент, какой только есть в природе — человеческий мозг.

Здесь, однако, мы — вернее, наши потомки — могут столкнуться с проблемой недостатка мощности. Ментальное излучение одного мозга, или сотни, или тысячи слишком ничтожно — необходимы миллиарды, то есть население целой планеты. К тому же никто не способен предвидеть последствия такого контакта — ведь в результате все живущие в нашем мире могут повредиться головой или мгновенно погибнуть от умственного перенапряжения. И тогда, если наши потомки достаточно беспринципны и уже неплохо освоились в Галактике, они отыщут обитаемый мир, не достигший технологических высот Земли, подождут, пока его население не дорастет до десяти или двадцати миллиардов, и проведут свой опыт с помощью чужих мозгов. При этом вступать в связь с абаригенами, с этими недоумками, совершенно не нужно — тем более, что они так отвратительны!

Все ли вам понятно, господа?

* * *

Мое сообщение, если я не ошибся в своих гипотезах — опасный прецендент. Отсюда вывод: я не уверен, что мы доживем до завтрашнего дня в добром здравии. Ведь существует множество способов разделаться с нами по-тихому: пожар, землетрясение, наводнение и массовое отравление алкоголем.

Но все не теряйте надежды, дорогие коллеги. Не исключено, что я сам — эмиссар пришельцев и просто вешаю вам лапшу на уши. И в этом случае мы все в полной безопасности.

ДИСКУССИЯ ПО ДОКЛАДУ

Передать дискуссию во всех нюансах не представляется возможным, так как она была бурной, шумной и часто прерывалась хохотом. Но отдельные моменты все же достойны упоминания.

Леонид Смирнов, в частности, заметил, что не верит в заинтересованность пришельцев в росте народонаселения Земли — в России, например, женщины скоро вообще перестанут рожать, мужчины сопьются и земли опустеют (в чем Смирнов видит несомненное влияние пришельцев). Докладчик Ахманов с этим согласился, но сообщил, что в планы пришельцев входит заселение освобождающихся территорий китайцами, которые размножаются гораздо быстрее россиян.

Святослав Логинов сказал, что с ним пришельцы не справятся, ибо он обладает большой магической силой и может навести порчу на любого инопланетянина (при этом он тыкал пальцами в сторону писателя А.Первушина и критика В.Владимирского). В ответ Ахманов озвучил новую, самую свежую мысль: вероятно, пришельцам численность землян не важна, а они ждут, когда несколько тысяч особей поднимутся интеллектуально до магической силы Логинова. Тут они эту братию и приставят к делу.

Марианна Алферова пожалела домашних животных, коров, овец, кур и уток, которых мы хоть и едим, но в то же время разводим в крупных масштабах, давая им кратковременное, но все-таки право на жизнь. Ахманов заверил ее, что в будущем для коров, кур и так далее выделят хорошо оборудованную планету у Альфы Центавра, где они станут пользоваться абсолютной свободой в компании волков и тигров. Антон Первушин заверил присутствующих, что инопланетяне Земле не страшны, так как есть на них управа — Люди В Черном. При этом он демонстрировал свои черные брюки и свитер, кивал на Сидоровича (у того была черная куртка) и на других коллег в темных одеждах. Ахманов очень обрадовался, что Люди В Черном всех спасут, но заметил, что среди них, по международному стандарту, обязательно должен быть негр. Его тотчас перебили криками, что негров от литературы здесь хватает.

Затем Люди В Черном собрались в кружок и стали совещаться: спасать ли Землю немедленно или сначала выпить пива. .


Василий ВЛАДИМИРСКИЙ

Тезисы доклада

«Отечественная фантастика: итоги 2005 года»

1. Я делаю обзор тенденций не с точки зрения литературоведа. Количество придаточных предложений, взаимоотношение запятых и других знаков препинания — тема по-своему интересная, но здесь ей не место и не время. О влиянии политики на литературу я тоже говорить почти не буду: не хочу отнимать хлеб у «Конструкторов будущего». События прошлого года я оцениваю как квалифицированный читатель и отчасти — как издатель. Прошу это учесть.

2. Главная тенденция — рассказ стал моден. Высокий спрос на произведения малой формы, высокие ставки, возможность продать рассказ в пять изданий и заработать больше, чем получает автор средненького романа. В связи с этим — большой приток графоманов, падение общего уровня. Пока рассказы писали только те, кто не мог их не писать по внутренним причинам, появилось несколько очень интересных авторов: Овчинников, Каганов, Андронова, несколько менее плодовитых. Сейчас рассказы пишут просто потому, что это модно и престижно. Предлагаю издателям заключить тайный пакт и каждые пять лет методом тыка выбирать некий жанр, который будет в эту пятилетку «в загоне». Уверен, что этот жанр за пятилетку расцветет, ибо отсеются люди случайные, ненужные, так сказать, «попутчики».

3. Что пользуется популярностью из «крупной формы»? Как правило, незамысловатые приключенческие книги (не важно как написанные — массового читателя слог и стиль интересует в последнюю очередь, увы). Плюс те тексты, которые актуальны («Мечеть Парижской Богоматери», «Московский лабиринт», «Джаханнам» и т.п.). Это, как правило, романы-однодневки, но мгновенно принести славу, деньги и тиражи может только такая литература, увы. Впрочем, тенденция вечная, не последнего года.

4. Зато в последнее время появилось несколько издательств, печатающих книги без расчета на стремительный коммерческий успех, просто выпускающих то, что нравится редакции. В Питере — «Северо-Запад», в Москве — «Форум», в Новосибирске — «Свиньин и сыновья» и т.п. Нерентабельно, но приятно. Вывод: у людей наконец-то появились деньги, которые они готовы выбросить на ветер. И это прекрасно, товарищи! Надо успеть воспользоваться.

5. Главная наша проблема — Питер оскудел талантами. В последние годы у нас появились считанные единицы авторов, которых можно читать. В Москве, Киеве, Харькове — много десятков, даже в большинстве провинциальных городов талантливых авторов не меньше. У нас же самый кассовый писатель последнего десятилетия — Вера Камша. Почти нет новых романистов, рассказчиков, критиков. По сравнению с прорывом времен «четвертой волны», когда Питер был впереди планеты всей, капля в море. Причем издательства есть (самые разные, от массовых «Лениздата» и «Крылова» до мажорного «Геликона»), журнал имеется. Причины — придавленность среднего поколения питерской НФ авторитетом БНС, отсутствие многочисленных мастер-классов и семинаров. Пока Логинов, Лазарчук, Рыбаков, Щеголев и т.п. не станут вести свои собственные кружки, читать лекции молодежи, заниматься литмастерством, будем сидеть в глубокой дыре.


Антон Первушин

«МЕТАМОРФОЗЫ НАЦИОНАЛЬНОЙ ИДЕИ В СОВРЕМЕННОЙ РУССКОЙ ФАНТАСТИКЕ»

(доклад прочитан

на Семинаре писателей-фантастов

под руководством Б. Н. Стругацкого

01.03.2004)

1.

Чудес не бывает. Экономических чудес — тем более.

Любое так называемое «экономическое чудо» основано прежде всего на умении народа работать и на убеждении, что производимый своими руками товар куда лучше импорта, даже если этот товар немного дороже. Подобная убежденность в свою очередь является прямым продолжением национальной идеи. Только национальная идея способна сплотить граждан внутри государства и заставить их поступать вопреки элементарным экономическим соображениям, отвергая внешние инвестиции в обмен на внутренние. А поскольку этот процесс не вписывается в существующие модели экономик, вступает в противоречие с ними, нарушая давно выведенные законы и закономерности, то остается апеллировать к «чуду», а в данном конкретном случае — к «экономическому чуду».

Мы знаем это по собственному горькому опыту. В начале 1990-х годов высоколобые либералы, которые не верили и не верят до сих пор в силу национальной идеи, объясняли нам, что для процветания государства не нужны ни государственная идеология, ни какие-то другие умозрительные конструкции аналогичного типа — достаточно организовать производственные отношения по капиталистическому образцу, а политические институты — по демократическому, и тут же все наладится, все заработает, внешние инвестиции потекут потоком. Слабые голоса, напоминающие о том, что если мы сами не научимся ценить свой труд и свою продукцию, их тем более никто из посторонних ценить не будет, проигнорировали. В результате — вместо взлета получили обвал, и через двенадцать лет либеральных реформ и экономических преобразований мы имеем бюджет в десять с лишком раз меньший, чем бюджет Советского Союза, сырьевую экономику, зависящую от цен на нефть, целые отрасли, подсаженные на иглу дешевого низкокачественного импорта, и почти полное отсутствие внешних инвестиций. Более того, мы сами инвестируем экономики других стран, что выражается в так называемом «бегстве капитала», принявшем в последние годы прямо-таки угрожающие масштабы.

Я убежден, что «экономического чуда» в России не случилось не только потому, что мы поверили цветистым речам и сладким обещаниям адептов либеральных реформ, но и потому, что за эти двенадцать лет не удалось сформулировать национальную идею.

2.

Вообще-то в России следует говорить не о национальной, а о МНОГОнациональной идее. Потому как после «парада суверенитетов» даже этнические русские перестали воспринимать себя единым народом, подготовив почву для раскола уже Российской Федерации. Но мы не будем здесь обсуждать идеи, которые в той или иной форме рекламируют уничтожение государства, — нас интересуют идеи, которые были оформлены как созидательные, то есть на их основе можно строить новую государственность и новую структуру взаимоотношений между отдельными этносами и людьми. Итак, в дальнейшем мы будем употреблять термин «национальная идея» в понимании «многонациональная созидательная идея для единой и неделимой Российской Федерации».

3.

Национальную идею пытались сформулировать многие. И в первых рядах, разумеется, были фантасты. Кому как не им самой профессией определено заглядывать в будущее, создавать и анализировать модели самых невероятных цивилизаций и так далее, и тому подобное?

Что любопытно (и симптоматично), первая и вполне конструктивная национальная идея появилась в совершенно деструктивной повести Александра Кабакова «Невозвращенец».

Эта вещь должна была появиться хотя бы потому, что ее появление ожидалось большинством читающего населения СССР. А обусловлено это ожидание было прежде всего тем, что никому не верилось, будто руководство КПСС без боя отдаст власть в стране. Кто-то должен был описать, как это произойдет, до какого дна может пасть крупнейшая держава мира, если коммунисты решатся повернуть колеса истории назад… Теоретически такую повесть, этот гарантированный национальный бестселлер, мог написать любой способный литератор. Повезло Кабакову.

Нет, нельзя сказать, чтобы Александр Кабаков создал нечто новое, открыл какую-то новую тему в литературе. Романы о страшной гибели Советского Союза и о Гражданской войне с применением ядерного оружия писались и до него, но в основном по-английски и с расстановкой акцентов, для рядового советского гражданина совершенно непонятных. В качестве примеров можно вспомнить роман Дональда Джеймса «Вечерний шпион» о новой революции в СССР, начавшейся в 1985 году с восстания рабочих в Ленинграде, и книгу историка Дэвида Даунинга «Русская революция 1985 года», посвященную, как видно из названия, той же теме. (Замечу в скобках, что обе книги увидели свет в 1983 году). Куда ближе нашей тогдашней ментальности, тревожному предощущению грядущей грозы был роман эмигранта Эдуарда Тополя «Ловушка для Горби», изданный у нас под названием «Завтра в России». Однако, подобно своим англоязычным коллегам, Тополь не задавался целью осмыслить процессы, происходящие в Советском Союзе, — он просто показывал картинки, одна страшнее другой.

В этом и есть принципиальное отличие «Невозвращенца» от романов о грядущей Гражданской войне. Кабаков не просто осмысляет произошедший надлом в морали и в мировосприятии рядового жителя СССР начала 1990-х годов — он пытается найти рецепт спасения, определить некий кодекс, позволяющий выжить в кровавом хаосе расколотой страны. И находит, сформулировав таким образом новую национальную идею.

Попробуем и мы ее сформулировать в версии Кабакова. В повести «Невозвращенец» перед нами предстает самый обычный персонаж — альтер-эго автора. Это московский интеллигент, запутавшийся и опустившийся, но твердо уверенный в одном: он не хочет возвращаться назад — в мир видимого благополучия, существовавший при Брежневе-Андропове-Черненко, он готов пожертвовать всем: гарантированным благополучием москвича, гарантированным заработком и социальными льготами, которые дают уверенность в завтрашнем дне, своим домом и семьей — ради призрачного ощущения личной свободы. Помните эту замечательную фразу в финале, когда за персонажем приезжают «кагэбэшники» из славного прошлого?

«Я рухнул на землю, уже расстегнув кобуру под курткой, уже готовый. Здесь я их совсем не боялся. Здесь я привык и в случае опасности успевал лечь и прижаться к земле».

Вот оно! Свобода для московского интеллигента того времени — это прежде всего отсутствие страха. Пусть всё летит в тартарары, пусть гибнет эта дурацкая страна, но я их больше не боюсь! Это казалось важным, это казалось главным, и из этого, как казалось, вырастала новая национальная идея.

«…мы начали лечение. Длительный, сложный курс терапии. Но последовательности не хватило. А в девяносто втором — метастаз: его превосходительство генерал Панаев. Это — верная смерть. Что же — прикажете ждать, пока этот рак страну сожрет ? Или все же хирургия?..»

То есть, по мнению Кабакова, формирующийся в горниле Гражданской войны индивидуализм и есть тот самый идеал, на базе которого можно строить новую структуру взаимоотношений в стране. Своего рода «вестернизация всея Руси».

А почему собственно и нет? Если государство давно умыло руки от регулирования взаимоотношений между гражданами, если суды продажны, а милиция бездействует, если армия существует только для того, чтобы генералы строили дачи на Рублевском шоссе, так может и действительно будет лучше, если каждому выдать по «кольту» и комплекту патронов. Главное — мы перестанем бояться и, может быть, наконец научимся уважать друг друга. Поскольку те, кто уважать не научится, лягут в сырую землю…

Эта идея, кстати, нашла почитателей. И до сих пор ведутся дискуссии о том, как хорошо мы зажили бы, если бы имели возможность покупать в любом киоске огнестрельное оружие, а потом выбирать в президенты самого меткого стрелка…

4.

Следующую попытку (или даже ряд попыток) сформулировать национальную идею предпринял ленинградский писатель Вячеслав Рыбаков. В небольшом, но запоминающемся рассказе «Давние потери» он описал процветающее государство Советский Союз, построенное товарищем Сталиным на принципах уважения к человеческой личности. Рыбаков сыграл на контрасте: в то время мы уже знали, кто такой товарищ Сталин, зловещий образ «кремлевского горца» был вызван из небытия оравой перестроившихся журналистов, а потому сказочка о добром и мудром Иосифе Виссарионовиче заведомо воспринималась как многозначительная и поучительная аллегория.

«…Возникла необходимость создать модель, которая в состоянии была бы справиться с нарастающим рассогласованием всех социальных ячеек. В принципе возможны были только два пути. Первый и единственно перспективный — это подъем на новый уровень этики и понимания, а следовательно, и образованности, и ответственности, и самостоятельности каждого человека с тем, чтобы никому фактически уже не требовалось управление, а требовались бы только информирование и свобода действовать. Второй — противоположный: резкое ужесточение и детализация государственного управления каждым человеком, постоянное предписывание сверху, что, когда и кому надлежит делать, — неизбежно сопровождающееся тотальным оглуплением, тотальной апатией, тотальными слежкой и террором. Понятно, что это путь тупиковый, так как он не стягивает, а увеличивает разрыв между нарастающей сложностью мира и осмыслением ее людьми. Третьего пути не было и нет. Поэтому история совершенно закономерно породила коммунизм как способ реализации первого пути и, затем, фашизм как способ блокирования первого пути посредством реализации пути второго…»

Рыбаков воспевает коммунизм? Считает его единственной полноценной национальной идеей? Нет, разумеется, ведь мрачная действительность вокруг и открывшаяся правда о недавнем прошлом — приговор коммунизму. Писатель пытается показать, что в коммунистическом эксперименте был заложен могучий потенциал, способный изменить ход истории, разогнать ее, интенсифицировать прогресс в социальной сфере, но потенциал этот был растрачен впустую и прежде всего из-за бездарности вождей, которым миллионы людей вверили свою судьбу.

Эта мысль получила развитие в романе «Гравилет «Цесаревич»«. Только место Сталинской Империи заняла Российская Империя дореволюционного образца. Коммунизм же из эксперимента стал одной из признанных религий.

«…Мы полностью отказались от какого бы то ни было ритуала. Мы совершенно не стремимся к организованному взаимодействию со светской властью. Мы апеллируем, по сути, лишь к тем, кого я назвал четвертыми — к людям с этической доминантой в поведении. Им во все времена жилось нелегко, нелегко и теперь. Они совершенно непроизвольно принимают на себя первый удар при любых социальных встрясках, до последнего пытаясь стоять между теми, кто рвется резать друг друга — и потому, зачастую, их режут и те и другие. Они часто выглядят и оказываются слабее и беспомощнее в бытовых дрязгах… Мы собираем их, вооружаем знаниями, объясняем им их роль в жизни вида, закаляем способность проявлять абстрактную доброту чувств в конкретной доброте поведения. Мы стараемся также облегчить и сделать почетным уподобление этим людям для тех, кто не обладает ярко выраженной этической доминантой, но по тем или иным причинам склоняется к ней…»

Блестящая идея. И совершенно нежизнеспособная в условиях формирования реальных империй.

Вячеслав Рыбаков как умный и честный писатель понимает это. А потому вводит фантастическое допущение — в альтернативных мирах «Давних потерь» и «Гравилета» люди лучше, честнее, добрее, чем в нашей реальности. Это всячески подчеркивается, а в финале «Гравилета» сопоставление между мирами нагоняет такую тоску, что хочется взвыть.

Чувствуя нехватку твердых оснований для внедрения прекрасных идей гуманизации общества, Рыбаков написал ряд небесспорных статей, которые нынче публикуются вместе с его фантастическими произведениями. Однако текущим итогом его размышлений стал неожиданный на первый взгляд выверт: на свет появляется «великий еврокитайский гуманист» Хольм ван Зайчик.

В нашумевших романах ван Зайчика (то бишь Вячеслава Рыбакова и Игоря Алимова) мы снова видим империю — Ордусь. Она появилась в результате объединения в рамках Золотой Орды целого ряда государств Азии и Европы. Перед нами уже сложившееся общество, а сами романы являются иллюстрациями к раскрытию законов, по которым это общество живет. К сожалению (а может быть, и к счастью), ван Зайчик не ставил перед собой цель показать читателю подробную развернутую панораму идеального общественного устройства (утопии или «мира, в котором хотелось бы жить»), а потому мы практически ничего не знаем о механизмах, которые формировали это общество, а затем на много веков сцементировали его. Всё в общем и целом вертится вокруг одного принципа, вынесенного в качестве лозунга (рекламного слогана) сериала: «Плохих людей нет». Из чего следуют особые отношения между людьми, базирующиеся на убежденности в том, что любого человека можно перевоспитать. Кроме того, в качестве законодательной основы нам предложены конфуцианские принципы преобладания долга над выгодой. Сами по себе эти принципы неплохи, однако даже ван Зайчик понимает, что если применить их в современной России, это приведет к ослаблению и скорому закату Федерации. То есть отдельные группы населения могут исповедовать подобные правила и использовать их в личной жизни, но хорошо ли это для всего нашего многонационального и многоконфессионального государства, не даст ответа даже Вячеслав Рыбаков. А потому вместе с соавтором и переносит действие в альтернативную реальность.

Национальная идея получилась слишком абстрактной и в конце концов потерялась за вычурным стилем многотомного повествования…

5.

Эксперименты Вячеслава Рыбакова с разными формами гуманистической империи породили целую плеяду продолжателей, которых небезызвестный Дмитрий Володихин называет «имперскими фантастами». Однако «имперские» фантасты оказались слишком разными, чтобы их можно было причесать под одну гребенку и пригласить в президиум очередного съезда группы «Бастион», а потому и мы не будем поминать их одного за другим по списку, а лишь попытаемся зафиксировать разрабатываемые ими направления.

Направление первое. Замена одной империи другой. Используется прием подмены, когда опять же вместо Сталинской Империи над предлагают посмотреть на какую-то другую страну на той же территории и сделать выводы. Например, в романе Андрея Лазарчука «Иное небо» мы видим Тысячелетний рейх, раскинувшийся от Ла-Манша до Урала. Эксперимент с реальностями, проведенный Лазарчуком, не слишком корректен (я лично оспариваю возможность смены идеологических доктрин нацистов после смерти Гитлера, а про существование плана «Ост» вообще молчу), однако мир, изображаемый Андреем ничем не лучше нашего, а потому вряд ли его стоит воспринимать как образец, по которому нам всем следует перестраиваться.

Другое дело следующий роман Лазарчука — «Транквилиум». В этом осовремененном варианте «Острова Крым» подмена куда тоньше. В параллельной вселенной существует мир, где не было ни нацистов, ни коммунистов. Это мир покоя, потрясения обошли его стороной, милые сердцу традиции еще более укоренились, сделав общество еще более стабильным. Вот где хотелось бы жить! — воскликнем мы, уставшие от кровавых перемен. И жестоко обломаемся…

Похоже, автор элементарно не справился с темой. Или же благостный мир Транквилиума с самого начала виделся ему ширмой, скрывающей страшные тайны. В любом случае, когда приходит пора сравнивать, выясняется, что вся разница состоит лишь в том, что в Транквилиуме можно повкуснее пожрать и приодеться. Мы эту разницу ныне ликвидировали, и что толку?..

Отдельно отмечу, что эксперименты с прямой подменой не просто бессмысленны, но и очень опасны. Авторы с таким тщанием создают гибридный мир, что начинают верить в него, любоваться им, искать только светлые стороны, не замечая прячущийся по углам мрак. В такую ловушку попал Сергей Переслегин, попытавшийся объединить свою любовь к исторической кайзеровской Германии с любовью к Миру Полудня, описанному в свое время братьями Стругацкими. В результате получилась «реконструкция» вымышленной истории утопического мира Стругацких, который по мнению Переслегина, вырастал из Берлинского договора, заключенного 20 января 1943 года после победы Третьего рейха над Советским Союзом и Великобританией.

«…Если же говорить о нашей стране, — делится Переслегин, — то оказалось, что за победу над гитлеровской Германией она заплатила не только миллионами жизней, но и отказом от собственного блистательного будущего…»

Вот так вот. Ни больше, но и не меньше. Где в плане «Ост» Переслегин углядел блистательное будущее для нашей страны мне, например, непонятно. Почему он решил, что вакханалия мировой войны перерастет в космическую экспансию с последующей гуманизацией общества, тем более вызывает вопросы. Заигравшись, Переслегин и сам не заметил, как подмена превратилась в измену. А главное — результат всех этих комбинаций получился близким к нулю.

К счастью, остались тексты самих братьев Стругацких, и любой читатель, открыв их, может убедиться, что притягательный Мир Полудня произрастает из совсем иной последовательности событий, нежели победа Третьего рейха во Второй мировой войне…

6.

Направление второе. Изменение господствующей религии.

Кто-то и когда-то сказал, что если исправить в России историческую ошибку, допущенную князем Владимиром, и поменять господствующую религию на ислам или буддизм, тут же наши проблемы отпадут сами собой, молочные реки вольются в кисельные берега, а Россия возвеличится до господства над всем миром.

На самом деле подобный рецепт создания новой национальной идеи сродни уже испытанному нами и совершенно мистическому убеждению, что если назвать предметы другими именами, поменяется их суть. Тоже метод — вот только разочарование наступает очень быстро. Ну назвали мы наших руководителей мэрами-губернаторами-президентами, а как по сути были они партийными функционерами, так по сути и остались. Боюсь, что если нас начать причесывать под гребенку другой религии, то смысла в этих действиях будет не больше, чем в смене названий и гербов. А вот с чем это будет сопряжено…

Два автора — Владимир Михайлов в романе «Вариант И» и Юрий Никитин в цикле «Русские идут» — рассматривают возможность замены православия исламом. Описанные ими модели страдают упрощенностью, но даже они демонстрируют всю бессмысленность подобных мер.

«…Да бросьте вы, — пишет Михайлов. — Россию ислам не перекорежит. Как и православие с ней в конечном итоге ничего не сделало. Нутро как было языческим — так и осталось. Вот Россия наверняка ислам переиначит, подгонит по своей мерке. Она всегда все переваривала, переварит и это. Зато по новой ситуации место, которое она вскорости займет в мире, вернее всего будет назвать первым. По всем параметрам. Возражения есть?..»

На самом деле есть. Ислам только снаружи, с позиций христианина, кажется однородным — в действительности он разделен на три основные ветви: сунниты, шииты, ваххабиты — не считая сект и чисто национальных версий. Если такая огромная и многонациональная страна как Российская Федерация решится вдруг с бухты-барахты перейти под зеленое знамя Пророка, ожесточенная схватка в мусульманском мире неизбежна. Не говоря уже о том, что в самой России придется провести зачистку на пару-тройку миллионов тех православных, которые не приемлют ислам физиологически. Гражданская война по Тополю или Кабакову покажутся невинной забавой на фоне конфликта, который разгорится на территории нашей страны, если власти предержащие пожелают сменить господствующую религию. Всем и каждому надолго станет не до национальной идеи и прочих интеллектуальных выкрутасов — будем думать только о выживании…

7.

Куда более продуктивной кажется третье направление — долгосрочная программа воспитания управленцев совершенно нового типа — умных, чутких, ответственных.

Такой вариант описан в старом романе Александра Громова «Год лемминга» и новом романе С.Витицкого «Бессильные мира сего».

И в том, и в другом случае результат отрицательный. Главы Служб из «Года лемминга», взращенные в специальной Школе и прошедшие жесточайший отбор, чтобы защищать свою страну от всяческих напастей, оказываются беспомощны перед первым серьезным испытанием — наступлением эволюции на цивилизацию. Сэнсей из романа Витицкого вообще с мрачной усталостью смотрит на мир и хотя кредо его остается прежним: он пытается поменять «выкройку» мира по своим образцам — однако понимает: «Не успеть! Совершенно нет времени!»

8.

О том, что времени нет, твердят нам и сторонники радикальных мер. Отсюда возникает четвертое направление в поиске национальной идеи — самое злое, а ныне и самое актуальное.

И вот в процесс спасения России включаются сотрудники Агентства Социальной Безопасности из романа Олега Дивова «Выбраковка». Этим бравым ребятам даны самые широкие полномочия: они имеют право арестовать человека по первому подозрению, допросить его с применением психотропных средств, вынести приговор и привести его в исполнение в духе незабвенного Судьи Дредда.

«Знаменитый «Указ сто два», согласно которому третье по счету преступление влечет за собой пожизненную каторгу, за неполных шесть лет все поставил в стране на положенные места. Упрощенная система дознания сделала правосудие молниеносным, а наказание поистине неотвратимым. И Агентство социальной безопасности — аналог ленинской ЧК, только ориентированный на борьбу с преступлениями против личности, — потихоньку отмирало, как рудимент крутых времен. Рабским трудом многомиллионной армии вымогателей, мошенников насильников и убийц потихоньку выковалось местное экономическое чудо, и правительственные менеджеры уже готовили экономику к переходу на более цивилизованные рельсы, потому что ряды каторжников таяли, а новых врагов народа просто неоткуда было взять…»

Идея Дивова ложится на благодатную почву. Нечто вроде «указа сто два» нам обещают принять кандидаты в депутаты перед каждыми выборами. И каждый раз обманывают. Потому что прекрасно понимают (как понимает это и Дивов): однажды запустив машину тотального террора, очень будет трудно ее остановить. Даже после того, как террор пожрет своих создателей, кровавая колесница будет перемалывать все больше и больше число людей, уничтожая уже и будущие поколения. И даже самые благородные и интеллигентные «выбраковщики» в конечном итоге превращаются в заурядных убийц. Перефразируя известную фразу, можно сказать: такие национальные идеи нам не нужны!..

За более решительные действия в деле спасения России выступает и Роман Злотников в цикле «Империя». Он, однако, не собирается отдавать право решать жизненно важные вопросы каким-то «выбраковщикам», пусть даже они и семи пядей во лбу, — это право имеют только потомки Рюриковичей, вновь призванные на царство.

Злотников открыто призывает возродить монархию в Российской Федерации и только в ней видит панацею от всех бед. Однако вариант этот совершеннейшая фантастика, и чтобы воплотить его хотя бы в виде модели Злотников привлекает в помощь своим персонажам самые невероятные технологии…

9.

А отсюда вытекает направление пятое. Основанное на неистребимой вере в чудо. По принципу «прилетят инопланетяне и нам помогут».

В этом ключе работает, например, Максим Калашников. Формально его опусы нельзя отнести к теме настоящего разговора, однако и обойти вниманием эту фигуру невозможно. Поскольку именно он взял на себя смелость выработать детализированную программу выхода из нынешнего кризиса идей. А еще потому, что в итоге, по утверждению самого Калашникова, он хотел бы получить все тот же Мир Полудня, описанный в романах братьев Стругацких.

Творчество Калашникова можно разделить на два этапа. На первом этапе этот автор выглядел законченным националистом, который мечтал создать на российских просторах Православно-мусульманский рейх, из которого поганой метлой выметены все инородцы и олигархи. Средства для достижения цели предполагались самые простые: угодных персонально Калашникову возвеличить, неугодных — поставить к стенке. На втором этапе Калашников поумнел и в качестве врага для православно-мусульманского рейха выдумал «античеловечество», персонифицированные в группах олигархов и прочих космополитов. Этих Калашников предлагает не жалеть, за остальных — бороться.

Почему я считаю методологию Калашникова чудесной? А потому, что свою революцию (и на поле национальной идеи в том числе) он предлагает осуществлять с помощью технологий, которые в нашей реальности еще даже не вошли в стадию предэскизного проектирования. Слабо понимая разницу между гипотезой и экспериментальным результатом, техническим заданием и серийным образцом, Максим Калашников свято верует в то, что Россия давно обогнала весь остальной мир в науке и технике, и ей для окончательного закрепления лидирующих позиций не хватает только воли Вождя. В роли вождя Калашников видит любимого себя…

Что ж, блажен кто верует. Но похоже, если у России есть только такой шанс выбраться из кризиса, значит, у нее вообще нет шансов…

10.

Итак, разобрав предложенные писателями-фантастами варианты национальных идей, мы приходим к неутешительному выводу. Национальная идея, описанная Александром Кабаковым в повести «Невозвращенец», и по сей день остается единственной, которая может быть принята обществом уже здесь и сейчас. Все остальные идеи остаются лишь фантомами…

Вооружайтесь, господа, вооружайтесь…


Марианна Алферова

«ЯРМАРКА ИДЕЙ»

(доклада прочитан

на Семинаре писателей-фантастов

под руководством Б. Н. Стругацкого

12.01.2004)

Вступление

Почему читатель обращается именно к жанру фантастики? Наверняка не в последнюю очередь потому, что ищет в этой литературе прежде всего выдумку, неожиданные ситуации, блестящие идеи.

Начиная читать присланные в журнал «Полдень XXI век» рукописи, я ожидала, что столкнусь, скорее всего, с неумением закручивать сюжет, с убогой стилистикой и картонными героями. Оказалось, что прилично написанные тексты встречаются не так уж редко, что не всегда герои примитивны, а вот с фантастическими идеями дело обстоит просто катастрофически. Часть текстов вообще нельзя было отнести к фантастике. Фантазии там не было вообще. Другие повторяли голливудские сюжеты, третьи предлагали восхититься находками, которые используются в литературе уже лет сорок.

Получалось, что в фантастических произведениях выдумка, невероятные допущения — самое слабое звено.

Впрочем, все мы, наверное, попадали в дурацкое положение: кажется, что придумал что-то новенькое, начал писать, или написал, а потом узнаешь: было уже. И не просто похожее, а практически точно такое же. И не только собратья по перу могут перебежать дорожку, но и конкуренты из мира кинематографа готовы в любой момент подложить свинью. Вот, к примеру, Пелевин со своим «Омон-Ра». Как только я дочитала до того момента, где выяснилось, что никакого полета не было, а все — только инсценировка, пришла буквально в ярость. Потому что в качестве откровения мне предлагали фантастическую идею из американского фильма «Козерог 1». Пелевин, возможно, и не смотрит фильмы вообще, но это его проблема, а у читателя такое чувство, что мне предлагают «лососину второй свежести».

ХХХХХ

В своем докладе я решила не обнимать необъятное, и не анализировать множество книг, а постараться проследить некоторые вполне явные закономерности и проанализировать «из какого сора» все же вырастают фантастические миры.

Составлять реестр фантастических идей так же не входило в мои задачи: к примеру, зачем подсчитывать, сколько раз встречаются в кинофильмах и литературе роботы, не отличимые от человека?

Вместо этого я попыталась классифицировать существующие в фантастике идеи. Можно выделить более десятка макроидей или, как я назвала их, — фантастические множества.

1. Инопланетяне прилетели (и улетели) или остались или столкнулись с человечеством в космосе;

2. Супервозможности человека, неизвестные ранее (вампиризм, телепатия, способности подчинять других, предсказывать будущее, генетическая память, переселение душ, бессмертие, обмен разумов, всемогущество и так далее);

3. Человечество разделилось на несколько рас (или появление рядом с человечеством иной разумной расы, но не инопланетной);

4. Социальный эксперимент (в том числе утопия и антиутопия, воздействие на человеческий разум, гедонистическое общество и так далее);

5. Альтернативная история;

6. Изобретения ближайшего будущего вошли в жизнь (клонирование, суперпрограммы и суперигры, изобретение новых двигателей, межпланетные полеты, шунты, связывающие человека и машину, регенерация тканей, анабиоз и т.д.. Все эти темы уже не только названы, но и намечены пути их технического решения, в отличие от антигравитации, к примеру);

7. Отдаленное будущее (расселение по Галактике, нуль-порталы, антигравитация и т. д. Существуют лишь термины но никто не знает, как это сделать);

8. Герой (герои) попадает в иной мир и там обустраивается (обустраиваются), завоевывает себе место; 9. Мифология становится реальностью — воплощенная мифология. (фэнтези всех мастей). Мифология в данном случае может быть реальной и вымышленной, автор может использовать любые мифы любых религий. Главное — наличие высших сил как добрых или злых (здесь же всевозможные талисманы, обереги, волшебные мечи, камни, кольца, медальоны, колокольчики и колокола, наложение заклятий и так далее и тому подобное);

10. Плоский мир (реальное воплощение безумных изобретений и теорий. Солнце — раскаленный шар, который запускается из катапульты, земля окружена стеклянной сферой, и так далее). Это множество очень близко к предыдущему и все же есть качественное отличие: автор обычно описывает техническое воплощение идеи;

11. Хронопарадоксы (в том числе провал героя во времени). Это множество можно было разделить на несколько отдельных подмножеств. К примеру: провал героев во времени, «временной патруль», попадание в будущее и так далее;

12. Исполнение желаний в той или иной форме;

13. Фантастика катастроф — (что-то где-то взрывается, проваливается, меняются физические законы);

14. Параллельные миры, в том числе миры виртуальные;

15. Монстры, естественные или созданные искусственно, в том числе различного рода мутанты (не обязательно со знаком минус, но и со знаком плюс);

16. Иной, непонятный разум, в том числе искусственно созданный (роботы всех мастей в том числе);

17. Двойники (это множество введено после некоторых колебаний, сначала я отнесла двойников к множеству 14);

18. Псевдоистория (то есть выдуманный мир с выдуманной историей, никак не связанный с реальными событиями, но без магии и волшебства, в отличие от воплощенной мифологии).

При разбивке на множества я в основном учитывала источник, корень, из которого то или иное множество выросло. Так легче заметить сходство идей и то, какую идею автор развил, порой до неузнаваемости.

В данной статье я не рассматриваю вопрос, как же создать новую идею. Прежде всего потому, что вопрос новизны — вещь субъективная. Один скажет: инопланетяне с рожками отличаются от инопланетян с хвостами, хвосты — это несомненная новизна. А другой предложит навсегда закрыть тему инопланетян как себя исчерпавшую.

Из указанных макротем больше половины существовали еще до XIX века, то есть до появления научной фантастики. И практически все уже были освоены в позапрошлом и начале прошлого века. Не говоря о том, что множество «воплощенная мифология» пришло почти целиком из рыцарского романа. Несколько веков считалось, что рыцарский роман умер. Но как выяснилось, он лишь пребывал а анабиозе.

Многие из нас печалятся, что невозможно придумать что-то свое, никем не освоенное, не застолбленное. Это утверждение не совсем верно. В принципе, скорее всего, новое множество вряд ли может быть изобретено, пока нет каких-то посылок для этого: открытия в науке или каких-то экстраординарных событий. А вот внутри существующих множеств возможно изобретение новых вариантов. Так практически неисчерпаема тема альтернативной истории, поскольку «точек переломов» бесконечно много. Не обязательно писать сто первый роман о том, как Гитлер победил в войне, и в результате все стали счастливы или погрузились в пропасть отчаяния.

Или «супервозможности человека». Здесь, конечно, куда труднее что-то новенькое придумать, но все же элемент новизны возможен. Перспективна и тема «Плоского мира». На вскидку я придумала пять или шесть «безумных» миров. А можно придумать и сотню — как в альтернативной истории. Тут главное — опять же, как в случае с альтернативкой — зачем они нужны?

И все же, все же, все же…

Как это ни печально, никуда не уйти от повторов.

Так что же делать бедному писателю, как удивить придирчивого читателя, который начинает после первого десятка фантастических произведений замечать унылое сходство предлагаемых допущений. Проблема-то ведь, мягко говоря, не новая.

Но есть несколько способов, чтобы читателя «одурачить» в самом хорошем смысле слова. Повторы неизбежны, но надо сделать так, чтобы читатель их не замечал. Или хотя бы не замечал с первого взгляда.

Итак, поищем способы, как хитрому автору обмануть придирчивого читателя.

Способ 1

Разработка уникального антуража. И чем тщательнее сделан антураж, тем легче скрыть, что в произведении использовано знакомое фантастическое допущение. За примером далеко ходить не нужно: «Жук в муравейнике» и «Пикник на обочине» братьев Стругацких написаны с использованием одной и той же фантастической идеи: прилетели инопланетяне и оставили НЕЧТО загадочное, и люди загадку инопланетного разума разгадать не могут. Все остальное антураж, сделанный столь мастерски, что сходства в принципе не замечаешь. И только если специально начинаешь анализировать, то обнаруживаешь: посылка одна и та же. Антураж начинает играть в фантастике все более и более решающую роль. Старое фантастическое допущение в новом антураже может по-настоящему удивить и восхитить. Так теория Платона об идеях и вещах, где идеи — вечные и неизменные, а вещи только являются: они тени идей, превращается в «Хрониках Амбера» в строго выстроенный фантастический мир. При этом Желязны не предлагает читателю теорию Платона как итог своих творческих мучений, в отличие от того же Пелевина, который в романе «Чапаев и Пустота» преподносит свои познания в идеалистической философии как некое откровение.

Трудно не упомянуть в этой связи Стивена Кинга. К примеру, его роман «Армагеддон». Сами фантастические допущения — банальны. Эпидемия уничтожившая практически все человечество за исключением быть может нескольких сотен, явление в мир Бога и дьявола и схватки между ними — нельзя сказать, чтобы это были самые оригинальные находки. Но зато мастерски сделана картина планетарной катастрофы, внимание к мелочам, все нюансы продуманы с удивительной точностью. Тут же напрашивается сравнение с «Армагед-домом» Марины и Сергея Дяченко. Здесь фантастическое допущение куда оригинальнее: конец света, который происходит каждый двадцать лет и таинственные врата, в которых можно укрыться от гибели. Ожидаешь, что авторы сейчас поразят читателя разработкой своей удачной идеи. Ведь в романе утверждается, что каждые двадцать лет мир разрушается почти до основания, и никто, оставшись вне врат, уцелеть не сумеет. Но, увы… Дяченко так увлеклись социальной тематикой и любовными похождениями своей героини, что забыли продумать конструкцию своего мира, в результате фантастическое допущение вступило в конфликт с антуражем. Чтобы как-то сгладить это противоречие авторам пришлось прибегать к откровенным натяжкам вроде специальных врат, где прячутся животные отдельно от людей.

Порой смена антуража решает все. В одном антураже фантастическая идея кажется не слишком интересной, в другом помогает автору получить совершенно новый эффект. Это как смена освещения. То, что было прежде в темноте, высвечивается куда ярче и эффектнее.

Возьмем роман «Волшебник Земноморья» Урсулы ле Гуин. Мальчик учится на волшебника. Мир вокруг вымышленный. Интересно, стильно, но не слишком. На любителя. Порой скучновато. А что если перенести и мальчика-волшебника и его школу в реальность, совместить… что получим? Правильно. Джоан Роулинг с ее «Гарри Поттером». Можете ругать, сколько угодно, но успех ошеломляющий.

Сравним три романа на практически одинаковую тему: римский легион попадает в незнакомый мир. У Тетрглава в «Хрониках пропавшего легиона» легионеры времен Юлия Цезаря проваливаются в фантастический мир, Уорнер Мунн отправляет римских воинов в Южную Америку повоевать с племенем майя, а у Синякина римлян забрасывает в русскую глубинку времен застоя. Фантастическая идея практически одна и та же. Зато мир-то вокруг разный. И если Тетрграв и Мунн отправляют римлян в мир фантастический, то есть помещают один чужой мир в другой, не знакомый читателю, то Синякин в своих «Бузулуцких играх» легионеров времен императора Тиберия помещает в реальность нам хорошо знакомую, работая таким образом на контрасте. У Тетрглава нет, разумеется, таких ляпов, которые допускает Синякин, зато у Синякина — ярко, выпукло, и куда интереснее, в конце концов.

Лукьяненко в своем «Спектре» так же прибегает к смене антуража: он заменяет краткоживужих людей из рассказа Бредбери «Лед и пламень», чья жизнь длилась несколько дней и они компенсировали свое быстрое старение передачей детям знаний с помощью генетической памяти, на динозавров. И решает, что в таком виде придумка его станет неузнаваемой. Ан нет, узнаваема, и даже очень. Ставка, видимо, делается на то, что читатель подзабыл этот рассказ Бредбери, а еще лучше — вообще его не читал.

Способ 2

Мультипликация идей

То есть в фантастическое произведение закладывается несколько фантастических допущений. Иногда такие идеи взяты из одного множества, иногда из разных, они в результате взаимодействия создают эффект новизны. Самый простой прием — обычное умножение. Не один Армагеддон, а множество — каждые двадцать лет. Не одна раса инопланетян, явившихся на Землю, а сразу три. И так далее…

Самое трудное — органически соединять различные идеи как из одного множества, так и из разных, сплавить, соединить, заставить их работать, так сказать, в одной упряжке, предусмотреть, как каждое допущение отразится на созданном мире с учетом действия других выдуманных «законов». Классический пример — это «Гиперион» Дэна Симмонса. Сколько раз в фантастике встречались нуль-порталы, галактические войны, разделение людей на враждующие расы, хронопарадоксы. Но Симмонс мастерски сплавляет это в единое целое, стараясь «выжать» из каждой придумки максимум возможного, в результате выходит грандиозное и неповторимое полотно, хотя отдельные моменты вызывают явные ассоциации. Но, читая, лишь отмечаешь сходство использованных Симмонсом идей с уже прочитанным ранее: так живущая из будущего в прошлое Сара Вайнтрауб, разумеется, тут же ассоциируется с Янусом из «Понедельника»… но и только.

Принцип мультипликации идей использует и Сергей Лукьяненко в своем «Спектре»: здесь и многочисленные инопланетяне, и изменение физических законов, и генетическая память, о которой уже упоминалась, и нуль-порталы, и двойники. Но, к сожалению, у Лукьяненко получается некая механическая сумма идей, и все присыпано специями простенькой софистики.

Отступление 1

Хочу отметить, что в принципе ставка на новизну идеи — дело проигрышное. Роман может быть написан и опубликован, автор может быть даже кое-что новенькое придумал. А не оценят и не заметят. По той простой причине что пока автор тихонько вынашивал свою идею от рассказа до большого романа, идею уже использовали другие на все сто процентов. Классический пример — «Сейвер» Игоря Берега. В рецензии упоминается, что роман удивит новизной. Но увы, это относится лишь к первым рассказам, а с тех пор появился сериал «Квантовый скачок». И читателю, пардон, плевать, кто был первым, а кто вторым. Если читатель возьмет в руки книгу после того как посмотрел сериал, то увы… эффекта новизны уже не будет. Ведь читатель — не специалист по авторскому праву, ему не важно, кто первый придумал, а кто второй.

Такая ситуация, разумеется, не вина писателя, а его беда, но этот фактор надо тоже учитывать.

Способ 3

Наплевать на то, что кто-то что-то уже успел использовать, и писать так, как будто все это ты только что изобрел. И про инопланетян никто до тебя не писал, и про вампиров никто слыхом не слыхивал.

Любой мир дуалистичен, в том числе и литературный. С одной стороны читатель жаждет чего-то новенького, с другой он не прочь почитать (а зритель посмотреть), то, что он уже читал (или видел). Еще раз если не про любовь, то про вампиров. Я каждый раз задаю себе вопрос: неужели эта тема не исчерпана? Ну ладно бы какие-то аллегорические вампиры — пьющие энергию, к примеру. А то самые примитивные кровососы. Но фильмы на эту тему — как и книги — появляются с завидной регулярностью. Фильмов, пожалуй, больше. Ну и когда тема будет закрыта? Видимо, никогда.

Однако вернемся к тому, что любит читатель. Как уже сказано, он любит перечитывать. Но он хочет перечитывать так, чтобы всякий раз в знакомом тексте было что-то неожиданное. Представьте, к примеру, что вы перечитываете «Трех мушкетеров», а королеве не доставили подвески. Миледи не убили. А д’Артаньян женился на Констанции. Вот этот эффект «Новизны перечитывания» и используют авторы и издатели. «People хавает», — девиз издательского дела. То, что не хавают, не издают. А потому, можно не стесняться и переписывать, что уже было. К примеру, мне всегда казалось, что после Свифта использовать «летающие острова» ну… как бы это сказать помягче… неудобно, что ли. Ан нет, господин Бушков ничуть не смутился. Как не смутился переписать «Бегущего человека» и получить «Пиранью».

Поэтому рекомендации «Это наш русский Конан» или «Это наш русский Ведьмак» — являются отнюдь не минусом для рекомендуемой вещи.

Думаю, и писатели, и издатели это отлично сознают, иначе бы не стали запускать целую серию, основанную на одном и том же фантастическом допущении. Не стали бы писаться бесконечные сиквелы и приквелы. Новизна пугает: а вдруг не понравится? И читатель выбирает знакомое, и издатель читателю знакомое подсовывает.

Так что не бойся, писатель, пиши очередных мушкетеров, читатель на тебя не обидится. Уже и термин придуман. Роман-эхо. Но как-то неприятно… неинтересно, в конце концов, работать над тем, что уже освоено на все сто процентов кем-то другим. Хочется найти выход из создавшейся ситуации.

Ну что ж, ищем дальше.

Способ 4

Переход к иной манере повествования, другой интонации, другому литературному направлению (от романтизма к реализму, к примеру).

Итак, Толкиен «Властелин колец». Фактически это эпос, написанный прозой. Со свойственными эпосу героями, с четким делением на добро и зло. Причем зло абсолютно и четко обозначено, так же как четко обозначены силы добра. Сравним «Властелина» с романами Анджея Сапковского о Ведьмаке. Те же эльфы, хоббиты (названы по-другому), гномы. Империя зла Нифгаальд, жаждущая поставить мир на колени. Но зло повсюду, всепроникающее, мир описан абсолютно реалистично, даже скорее натуралистично, герои многогранны, и в конце концов читатель вместе с автором запутывается и уже не понимает, где добро, где зло, и зачем вся каша заварилась. И вообще все бессмысленно. Почти как в жизни.

Ну что ж, Ведьмак нашел свой путь к читателю, и никто не упрекает Сапковского во вторичности.

Отмечу к тому же, что этот способ — самый сложный. Обычно выбранное направление задает уже и литературное направление. Воплощенная мифология подразумевает почти всегда романтического героя и романтизм как литературное направление. Описывая драконов, гномов, королей и принцесс трудно оставаться реалистом.

Отступление 2

Об использовании фантастических допущений писателями мэйн-стрима.

Можно сказать одной фразой: идеи у фантастов напрямую заимствуются без всякого смущения. И выдаются за новое откровение в литературе. Но даже не это печально. А то, что, используя фантастические допущения, писатели мэйн-стрима попросту не умеют с ними обращаться. В качестве примера можно привести три романа.

Первый — это «Воскрешение Лазаря» Владимира Шарова. Автор берет теорию Федорова о воскрешении отцов и строит на этой теории роман. Ничего нового он практически не добавляет. Он встраивает «чужую» идею в свой роман, используя ее как кусок глины, скрепляющий текст. При этом на протяжении первой половины романа происходящее вообще никак не меняется оттого, что теория Федорова становится реальностью. Идет рассказ о сталинских репрессиях, разумеется, фантастических, но совсем в другом смысле. Перевалив за половину романа, автор вспоминает, что он, вообще говоря, что-то там выдумал, и надо эту выдумку срочно использовать. И он начинает «использовать». И тогда на фоне трагической картины, может быть слишком плоской, монохромной, появляется какая-то бездарно сляпанная карикатура. Совершенно ясно, что автор вообще не представляет, по каким законам строится мир, основанный на фантастическом допущении. И, прежде всего, надо помнить, что мир строится на таком допущении с самого первого кирпичика. И до последнего.

Людмила Улицкая в «Казусе Кукоцкого» про первый кирпичик помнит, придумывая для своего героя-врача способность видеть людей насквозь, понимать и чувствовать, «проникать» в их болезни. Но достаточно быстро про эти способности героя она забывает и дальше идут десятки и сотни страниц, где, вообще говоря, герой — самый обычный человек, талантливый врач, наделенный интуицией. Потом внезапно автор вспоминает, что герой наделен особым зрением, пишет несколько строк про суперспособности, и опять забывает. А вставная глава, уже чисто фантастическая, кажется вообще чужеродной опухолью на остальном тексте. Зачем тогда было сыр-бор городить? Да не нужны все эти «видения» в этом тексте в принципе.

Но томит, томит писателя из мэйн-стрима неосознанное желание прибавить остроты, необычности, новенькое что-нибудь изобрести… что делать-то? А кинем-ка мы что-нибудь оригинальное. Вот и кидают. И, кажется, не подозревают даже, что фантастику писать не так просто, как кажется с первого взгляда.

Взял, придумал, написал… Увы, для этого нужен Юлий Цезарь.

Третий пример — «Кысь» Татьяны Толстой. Здесь всё — одни совпадения. И не только по фантастическим идеям, но и по антуражу. Борис Натанович, отвечая на один из вопросов в своем он-лайн интервью, сказал, что Татьяна Толстая плохо знает фантастику, и потому повторяет то, что уже найдено и сказано авторами-фантастами. Честно говоря, я не знаю, так ли это. Я уверена, что Толстая не читала мою «Золотую гору», и могу допустить, что она не читала «Другой» Дилэни или «Катали мы ваше солнце» Лукина, но то, что она не брала в руки «451 градус по Фаренгейту» Рея Бредбери, я допустить не могу. Писать после Рея Бредбери о спрятанных книгах, заменив пожарных на санитаров, — тут нужна особая дерзость. Просто для Толстой фантастика — глина, которую можно использовать, не заморачиваясь вопросом: а не повторяю ли я то, что уже найдено другими. Использую — и все. А эти «другие» не достойны внимания писателя мэйн-стрима. А если предположить, что читатели Толстой (а критики тем более) не берут в руки фантастических книг вовсе, то подобная дерзость вполне оправдана.

А может быть писатели мэйн-стрима рассуждают, еще более дерзко: через двести-триста лет фантастические романы конкурентов забудут, а наши творения останутся.

Заключение

В этом докладе я собиралась говорить только о фантастических допущениях. Но вскоре убедилась, что это практически невозможно. Приходится говорить и о фантастическом допущении, и о том, какой мир автор сумел построить, используя свою или чужую придумку. Если фантастическая идея — это игла, то антураж — сундук, в который эта игла спрятана. Случается, что иглы нет в сундуке вовсе, или она изрядно проржавела. Но куда печальнее, когда нет сундука, и читателю предлагают набор иголок или булавок, позаимствованных в разных местах по случаю.

Так что вывод довольно прост: давайте будем заниматься изготовлением сундуков более тщательно и прятать в них иголки более умело.


Виктор Точинов

«КОММЕРЧЕСКАЯ ЛИТЕРАТУРА ИЛИ ПРОФЕССИОНАЛИЗМ»

(расшифровка аудиозаписи доклада

на Семинаре писателей-фантастов

под руководством Б. Н. Стругацкого

13.10.2003)

Вступление

Для начала хочу представиться. Зовут меня Виктор Точинов, мне тридцать семь лет; из них тридцать пять я прожил на свете, не имея отношения к литературе, — вернее, имея отношение как читатель, не более того. Не состоял ни в литературной тусовке, или фэн-тусовке и т.д. и т.п. В фев-рале прошлого года — стечением некоторых обстоятельств — я пришел на семинар (спасибо Саше Щеголеву), имея за душой три рассказа и повестушку. И, с тех пор, как то вот стал писать, странно и резко: продал за это время восемь книг, часть из них уже вышла, другие готовятся к печати… Короче, год назад стал профессиональным писателем — убедившись, что доходы от этого дела стали перевешивать все, заработанное другими способами.

К чему я все это говорю?

Не для саморекламы, а с целью пояснить одну вещь — в течение весьма короткого времени я сменил точку наблюдения за литературным процессом (а точнее — за фантастической литерату-рой) кардинально. Переместился ровно на противоположную сторону книжного прилавка — из мира неорганизованных (не тусовочных) читателей — в самую гущу литературного процесса, в мире авторов, издателей и т.д. Как известно, находясь внутри некоей системы координат, почти невозможно понять, куда эта система движется.

Таким образом, точка зрения человека, за короткий промежуток времени имевшего воз-можность наблюдать пресловутую систему и изнутри, и снаружи, не то чтобы объективна (объек-тивных точек зрения не бывает) — но должна представлять определенный интерес.

Далее — собственно доклад.

В качестве эпиграфа цитата из Бориса Натановича Стругацкого, озвученная в недавнем ин-тервью “Спб. Ведомостям” в ответ на вопрос корреспондента о состоянии современной фантасти-ки:

Цитата: “90 процентов публикуемого — полное дерьмо”.

Я вполне согласен и с утверждением, и даже с цифрой. С одним, правда, небольшим уточ-нением: если исключить из публикуемого переводы, переиздания и новые вещи писателей, сфор-мировавшихся раньше, достаточно давно (т.е. лет 10-15 назад как минимум) — то процент упомя-нутой субстанции вырастет процентов до 95. А то как бы и не до 99 процентов. Если есть другие мнения — потом поспорим.

В том же интервью причиной столь прискорбного факта — очевидно в шутку — Борисом Натановичем назван некий закон Сарджона, согласно которому что угодно на свете на 9/10 — дерьмо. Звучит шутливо, но дело-то серьезное… Конечно, каждый может относить себя к остав-шимся 10% и дрейфовать на этом маленьком островке по великому и могучему Фэнстриму такого вот характерного цвета и запаха… Но, честно говоря, хотелось бы разобраться с причинами столь прискорбного явления.

Тезис: Литература дуалистична.

Литературный процесс здесь понимается в широком смысле: как путь от исчерканной по-правками рукописи и растущего в лесу дерева до конечного продукта — лежащей на прилавке кни-ги — которую читатель покупает. Или не покупает.

Дуализм состоит в следующем:

Во-первых, сей процесс, без сомнения, есть отрасль производства и коммерции.

Чтобы пресловутая книга легла на прилавок, работает не только ее автор — лесорубы и производители бумаги, редакторы и корректоры, макетировщики и художники, сотрудники огром-ной оптовой и розничной сети, рекламщики — плюс их хозяева, которые с литературного процесса получают прибыль. Коммерсанты. Т. е. процесс коммерческий. Даже если автор издается за свой счет — все равно коммерческий.

Но, с другой стороны — один из этапов этого процесса суть Акт Творчества. Из ничего возникает нечто. Текст. Неважно, какого качества — творчество, то есть создание нового — нали-чествует.

Рассматривать сей акт в отрыве от всего коммерческого процесса, как порой предпринима-ются попытки, — наивно и малопродуктивно.

С другой стороны, не учитывать сей акт, рассматривая автора в одном ряду со стоящим у печатного станка рабочим или продавцом, стоящим у лотка — не менее глупо. А подобные выска-зывания порой мелькают: дескать, почти любого можно научить нажимать в определенной после-довательности клавиши компьютера, получая на выходе некий текст — а довести его до читателей уже дело специалистов по раскрутке. Здесь я начинаю полемизировать со специалистом в этом деле — Александром Мазиным. Для коммерческого либо профессионального автора — по мнению Мазина — не является обяза-тельным (цитирую по тексту, опубликованному в “Полдень, 21 век” N1/2002): “ни степень таланта, ни владение литературным ремеслом, ни наличие дипломов, свидетельств, и т. п.”

Т. е., проще говоря: дайте нам, людям, понимающим толк в литературной раскрутке (а кон-кретно — Мазину А.В.) любое дерьмо — и мы слепим из него конфетку. Добавим ароматизаторов, консервантов, вкусовых добавок, идентичных натуральным, завернем в красивый фантик, прове-дем рекламную компанию — и скушают. Схавают. Не подавятся. Купят. Точка зрения, конечно, крайняя, но зерно истины в ней есть.

В дальнейшем — чтобы не впадать в крайности — предлагаю рассматривать “писательст-во” с 2 т. зрения одновременно: как акт творчества и составляющую часть некоего коммерческого процесса.

Тезис: Происходит стагнация не просто литературы, но собственно фантасти-ческой литературы.

Не секрет, что интерес к фантастике падает. Процесс идет то замедляясь, то ускоряясь — но вполне однонаправленно.

Последние 2 года интереса ради я производил исследование рынка, беседовал со многими людьми, которые торгуют книгами в нижнем и среднем звене — мелким оптом и розницей (на известной ярмарке в ДК “Крупской и не только). В принципе, можно обойтись и без исследований. Достаточно посмотреть на выходные данные. На тиражи. Книги примерно одного качества (даже одних и тех авторов) пять лет назад издавались тиражом 15 тыс., спустя года 2-3 — 10 тыс., теперь 7 тыс., а то и 5.

Люди (авторы) утешают себя: это дескать, издательские дела, цифры не соответствуют дей-ствительности — кто-то где-то уходит от налогов. Ставят цифру 5 тыс., на самом деле печатают 20, — так что все хорошо, прекрасная маркиза.

Позвольте усомниться. Я не верю, что пять лет назад те или иные жулики были честнее чем сейчас. Уменьшение даже предположительно заниженных цифр свидетельствует о направлении процесса. Если в выходных данных было 15000, а стало 5000 — можно предположить, что вместо 50000 издается 15000.

Порой ссылаются на дефолт. Честно говоря, даже не смешно. Вся российская экономика от дефолта оправилась, а маленький ее сектор — издание фантастической литературы — продолжает стагнироваться. Стоит искать другие причины.

Причина, собственно, была указана выше — в предваряющей доклад цитате. Но это скорее вывод из суммы большого количества причин.

Но почему происходит именно так?

С кем я не беседовал, причин называют много. В принципе, это правильно — редко какой факт имеет лишь одну причину и одно следствие.

Итак, приводимые причины:

— Например, вытеснение книг телевидением и видео;

Такой факт имеет место. Но тогда вопрос: почему другие литературные жанры вытесняют-ся медленнее, чем отечественная фантастика? А именно: детективы, боевики, криминальные трил-леры, дамские романы и т.п.?

Авторы — грамотные профессионалы — постепенно переходят в смежные жанры. По про-стой причине: там лучше платят. Примеров можно привести достаточно: Бушков и Семенова начи-нали как авторы фантастики. Вот можно спросить у присутствующего Андрея Наримановича Из-майлова… (Измайлов, с места: Не надо меня ни о чем спрашивать! Я не пишу детекти-вов, я не пишу фантастики! Я пишу Литературу — а все остальное только приемы! ) Хорошо, не будем спрашивать. Остановимся на Бушкове и Семеновой. Эти фамилии у многих вы-зывают неоднозначную реакцию — но что они профессионалы состоявшиеся, сомнений нет. Саша вот Щеголев тоже ушел из фантастики в криминал… (Смех аудитории, короткий спор — вернулась ли Семенова в фантастику своим последним “Волкодавом”) Хорошо. Вопрос: если положить на одну чашу весов последнего “Волкодава” (и двух предыдущих тоже) — а на дру-гую всех “Скунсов” и “Охранные агентства “Эгида”, то какая перевесит? По-моему, ясно, какая.

Еще называется такая глобальная причина, как отсутствие цензуры. Раньше талантливые авторы правду могли писать лишь в фантастических романах, помещая эту правду в выдуманные миры и на далекие планеты — а теперь что хотят, то и пишут. И — таланты уходят из фантастики. Причина глобальная, ничего нам с ней не сделать — обратно цензуру не введешь… (Марианна Алферова, с места: А хотелось бы?) Этот вопрос считаю некорректным, но потом отвечу.

Еще есть достаточное количество людей, которых можно условно назвать “сеятелями” — в смысле разумного, доброго и вечного. Причину стагнации фантастической литературы “сеятели” видят в захлестнувшем лотки и прилавки потоке т.н. “коммерческой литературы”. Поскольку уже было сказано, что любая литература коммерческая (кроме той, что пишется “в стол” или распро-страняется по Интернету), то неплохо бы понять, что они понимают под этим ярлыком. Под печа-тью, которую они ставят на лоб: “Фу-у-у, коммерческий автор… А мы-то пишем для Вечности!”

Понимают они (с их же слов):

— изобилие насилия и секса;

— быстропись — когда люди пишут романы за полтора месяца;

— побудительный стимул для написания — деньги, а не создание вечных ценностей;

— вторичность сюжетов.

Есть и другие признаки, но эти повторяются чаще других.

Для примера процитирую Елену Первушину. Как-то на семинаре она сказала, что все чаще замечает: “Плотный интерес (у многих авторов) к процессу смерти, процессу умира-ния. В чисто техническом плане: способы убийства, расчлененки, вампиры, некробион-ты, и т.д.” То же самое говорилось и про эротические сцены (не буду приводить цитату).

Но, господа:

Стыдно говорить про такие тривиальные и вечные вещи, но жизнь человеческая настолько коротка. И людей весьма интересует то, что было за гранями, “до” и “после” (я не имею в виду общественно-исторические процессы). Интерес людей к переходным процессам — смерти и зача-тию (убийству и сексу) — тема как раз вечная. Возьмите Шекспира — никто не сомневается, что уж в Вечность он угодил? — у него любая пьеса: мокруха и любовь, любовь и мокруха. (Пер-вушина, с места: У него нет описаний! У него ремарки: закалывает, душит, убивает… И всё!) Правильно. Но, во-первых, надо сделать поправку на более пуританский век. Во-вторых, Шекспир писал для театра. У него ремарка “душит” — а на сцене Отелло Дездемону за горло — хвать! — а она хрипит, глаза выкатывает, понатуральнее изобразить старается, чтоб не освистали…

Короче, секс и смерть — вечные темы!

Есть у нас авторы, которые любят ссылаться на Ф. М. Достоевского — в противовес “ком-мерческой литературе”. Был в свое время классический фильм: “26 дней из жизни Достоевского”. Как он за эти 26 дней — чисто ради денег — накатал роман, да еще умудрился параллельно охму-рить собственную стенографистку. И, у него же, — студенты, рубящие топорами старушек для пуританского 19 века были шокингом для читающей публики не хуже нынешнего Сорокина. Т. е. Ф. М. писал ради денег, писал быстро, — и насилия тоже хватало.

В общем, можно сделать вывод: пока не пройдет лет сто, нам не понять, что мы тут создаем — будет все это забыто или нет. (Кстати, о Сорокине. Маркиз де Сад в вечность таки угодил — а где пребывает большинство современных ему “сеятелей”?)

Т. е., перебрав и отринув все критерии “сеятелей” для определения “коммерческой литера-туры”, приходим к выводу: современная отечественная фантастика “на 90% дерьмо” не потому, что она “коммерческая” — за этим штампом мало что скрывается — но потому что она скучна и убога.

Я лично фантастику как жанр несколько лет назад перестал читать. Напрочь. Я читаю не-скольких авторов — работающих в этом жанре, чтобы перечислить и сосчитать их, вполне хватит пальцев на 2-х руках. Они печатаются в тех же сериях, выходят в тех же издательствах, лежат на тех же лотках, — но это профессионалы в своем жанре. Читать их интересно. И их читают. Но ло-патить пресловутые 95 процентов — а наверняка там есть жемчужины — нет ни времени, ни же-лания. Больно куча дурнопахнущая.

Тезис: Отечественную фантастику губит не коммерция, а непрофессионализм.

И причиной тому (на мой взгляд) во многом является некая достаточно рыхлая и аморфная — но таки структура. А именно т.н. “фЭндом”. Почему здесь ставится ударение на первом слоге, не совсем ясно — по правилам русского языка надо бы “фендОм” — сравните: “дурдом”, “кондом” и т.д.

Чтобы не насиловать свой язык и чужие уши, назову сию структуру фэн-тусовкой.

Фанаты в любом деле особо приятных эмоций не доставляют. Например, футбол я люблю — но на матчи не хожу из принципа. Слишком много отрицательных впечатлений от фанатов в бело-голубых шарфах…

Это я не к тому, что фэны фантастики чем-то схожи с молодчиками, бьющими окна в элек-тричках. Отнюдь нет. Уровень культуры и воспитанности, без сомнения, у любителей фантастики гораздо выше.

Однако у футбольных фанатов есть немаловажное преимущество. Они не пьют водку на футбольных конвентах с известными футболистами и тренерами. А если какие-то особо крутые и пьют — то, по крайней мере, не имеет места такое вот следствие этих распитий: когда у тренера “Зенита” или сборной возникает проблема с составом — к нему не может подойти какой-нибудь фанат и предложить сыграть на поле в роли центрального нападающего или вратаря — а если подойдет и предложит, то реакцию встретит соответствующую.

В фэн-тусовке все наоборот.

Вадим Нестеров в своей статье “Житие автора в Сети” употребил отличный термин: “десакрализация авторов”.

И в самом деле: сидит какой-нибудь фэн в номере пансионата “Буревестник”, пьет водку. В том же номере сидит известный писатель — и тоже пьет ее, родимую. И у фэна возникают вполне здравые мысли: вот сидит известный писатель — человек как человек: две руки, две ноги, одна голова, и от водки так же дуреет, и язык заплетаться начинает… А чем я, фэн Вася Пупкин, хуже?

И садится Вася за клавиатуру, и рожает в муках ТЕКСТ. Как бы тоже книгу.

Ну родил и родил, это еще полбеды, мало ли графоманов на свете…

Беда в том, что в этом же номере “Буревестника” вполне мог пить — и пьют! пьют ведь, га-ды, особенно на халяву!! — какой-нибудь редактор или издатель.

И когда пресловутый графоман Вася Пупкин — протрезвев — приходит к издателю (редак-тору) с рожденной в муках рукописью под мышкой — у редактора (тоже протрезвевшего) шеве-лятся мысли следующего плана: серию надо чем-то наполнять, приличных профессионалов мало — почему бы и нет? Благо водки с Васей П. выпито за все “-коны” объемом чуть меньше Азовско-го моря — свой в доску и штаны в полоску…

Редактор, кстати, в этом примере тоже далеко не профессионал — не вчерашний, так по-завчерашний фэн.

И пошло Васино творение в работу…

А в это время — вполне может быть — куда более талантливые люди барахтаются в потоке “самотека”, получая отказы на непрочитанные рукописи…

И результат: фэн-тусовка старательно занимается самоудовлетворением. Проще говоря — мастурбацией. Сами пишут, сами издают, сами читают — сторонней публике конечный продукт не интересен. Люди перестают покупать фантастику.

В любой системе — где происходят некие процессы — имеют место обратные связи. По-ложительные либо отрицательные. Положительные направлены на усугубление процесса, отрица-тельные — на сдерживание.

Здесь обратная связь явно положительная — падает интерес читателей (не-фэнов), падают тиражи, падают гонорары, талантливые люди уходят писать детективы, на пустующие места рек-рутируются Пупкины, интерес падает еще больше и т.д. — круг замыкается.

Возможные перспективы:

Тиражи фэн-текстов, без сомнения, будут падать. С семи тыс. упадут до пяти, потом до двух-трех — поскольку нормальным людям фэн-творчество не интересно. И — на опреде-ленном этапе — издание внутритусовочных книг станет нерентабельным. Впрочем, остается Ин-тернет… Фэн-тусовка закуклится, замкнется сама на себя.

Но свято место пусто не бывает. И — поскольку у людей всегда был и будет интерес к за-гадочному, иррациональному, фантастичному — русская фантастика, без сомнения, возродится. Параллельно с фэн-литературой. Ростки этой новой фантастики видны и сегодня — издатели, ко-торых не увидишь на “-конах”, помаленьку начинают издавать авторов, незнакомых аборигенам фэнских чатов и серверов. Поживем — увидим.


Владислав Гончаров

«ЕСЛИ ВЫПАЛО В ИМПЕРИИ РОДИТЬСЯ…»*1)

(текст доклада, прочитанного 14 апреля 2003 года

на заседании Семинара Бориса Стругацкого)

Где цветы звенели ровно

Императорскою властью,

Там гонец рукой бескровной

В ноги нам швырнул несчастье…

Л. Лобарев

I

За последние десять-двенадцать лет так называемая «имперская идея» расцвела в нашей стране пышным цветом. Об империи спорят, ее превозносят или хают -— но редко кто оказывается к этому понятию равнодушным. Безвозвратно ушли в прошлое времена, когда слово «империя» воспринималось либо в контексте истории древних и средних веков, либо как однокоренное ругательному понятию «империализм» из газетных передовиц и внешнеполитических обзоров. Теперь империя стала как нашим прошлым, так и нашим будущим — славным или позорным в зависимости от политической позиции автора.

Не удивительно, что из общеполитического лексикона слово «империя» очень быстро перекочевало и в язык литературы. И одной из первых его начала широко использовать фантастика. Ничего странного здесь нет. Во-первых, для фантастической литературы всегда был традиционным живой и оперативный отклик на последние веяния общественной жизни. А во-вторых, слово «империя» в фантастике и без того было достаточно распространенным. Более того, в западной фантастической литературе, в отличие от литературы общественно-политической, оно никогда не носило однозначно негативного оттенка. Безусловно, космическая империя могла быть отрицательной, агрессивной, мерзкой и гадкой — но вовсе не из-за своей внутренней имперской сущности, а исключительно потому, что в развлекательной литературе обязан иметь место конфликт добра со злом, и надо же кому-то играть на стороне зла! Впрочем, гораздо чаще империя играла именно на стороне сил добра, знаменуя торжество порядка над хаосом, силы созидательной над силами разрушительными, прогресса над деградацией. И, наконец, земного могущества — над инопланетной опасностью. Той самой, которой противостоит эпическая фигура адмирала Лаврентия Кутузова*2) и вся мощь имперского линкора «Ленин» в романе Ларри Нивена и Джерри Пурнеля «Мошка в зенице Господней».

Но если в западной фантастике обычно описываются некие довольно абстрактные империи будущего, земные или космические, то современная отечественная фантастика в этом смысле куда более конкретна. С начала 1990-х годов в ней то и дело на разные лады описывается одна-единственная империя -— Российская. Правда, нельзя не заметить, что отношение большинства авторов к этому государственному образованию, как правило, отличалось некоторой двусмысленностью. В «Сверхдержаве» Андрея Плеханова могущественная и процветающая Россия будущего оказывается с двойным дном. В «Реке Хронос» Кира Булычева блестящая победа России в Первой мировой войне, захват Константинополя и Проливов оказывается не более чем фантомом — виртуальным ответвлением мировой истории. В «Укусе ангела» Павла Крусанова могущество альтернативной Российской империи тоже оказывается основанным на блефе, цепь блестящих успехов и славных побед совершенно неожиданно прерывается от сущей мелочи, а решение выпустить ужасных Псов Гекаты в мир как бы ставит финальную точку над i, подтверждая расхожий тезис об истинном лице и инфернальной сущности всех империй*3).

Даже неожиданное быстрое возрождение России во «Всех, способных держать оружие» Андрея Лазарчука выглядит как-то призрачно, а сам мир, в котором оно происходит, смотрится слишком уж нарочито. Будто приведший к его возникновению поворот истории был исключительно талантливо срежиссирован кем-то могущественным, стоящим за кулисами мироздания. Читателя не оставляет ощущение, что вот-вот картины русского Константинополя начнут мерцать, расплываться и таять, обнажая истинную реальность — как в «Футурологическом конгрессе» Лема. Впрочем, совершенно аналогичным образом расплываются и тают картины немецкой Москвы в «Ином Небе» того же Лазарчука*4).

Конечно, можно вспомнить и положительные (или хотя бы нейтральные) образы грядущей лелеемой Империи — «Вариант И» Владимира Михайлова, «Времена негодяев» Эдуарда Геворкяна. Однако в первом случае мы имеем дело, скорее, с футурологическим прогнозом — автор не проповедует свои сокровенные идеи, а стремится максимально беспристрастно проанализировать один из возможных вариантов нашего общего будущего. Ну, а роман Геворкяна представляет собой откровенную антиутопию, и рождающаяся на его страницах империя — всего лишь меньшее из двух зол, альтернатива всеобщему хаосу и разложению, единственная надежда хоть на какой-то прогресс и развитие (и в этом отношении «Времена негодяев» скорее напоминают романы «исторической фэнтези» наподобие Мерлиновского цикла Мэри Стюарт)

II

Но может быть, прежде чем выяснять истинную сущность империи, следует сначала попытаться ответить на вопрос — что же такое империя?

Увы, Большой Энциклопедический словарь в этом отношении предельно краток. По его мнению, империя — это крупное государство с монархической формой правления, как правило, имеющее колонии. Современные полемические определения тоже сплошь и рядом упирают на «недемократическую» систему управления империей, противопоставляя оной весь набор ценностей западной демократии. Однако Франция достаточно долгое время владела огромной колониальной империей*5), сохраняя в метрополии республиканскую форму правления — точнее, несколько раз переходя от республики к монархии и обратно, что на структуре оной империи и методах управления ею совершенно не сказывалось. Британская империя в первой половине ХХ века числилась современным демократическим государством — но, опять же, на методах управления Индией это отражалось довольно слабо. Даже Северо-Американские Соединенные Штаты, крайне гордящиеся как «Декларацией независимости», так и своими демократическими традициями, еще сотню лет назад обладали довольно-таки значительными колониальными владениями.

Итак, мы убедились, что форма правления, как и степень развития/отсталости демократических институтов к понятию империи никакого отношения не имеют, они ей ортогональны. Но какие же признаки реально объединяют все существующие либо существовавшие империи?

Из предыдущего тезиса видно, что таким признаком может являться наличие колоний. Или, по крайней мере — достаточно обширных колониальных владений. Однако можно привести массу примеров, когда государство, официально именующее себя империей, не только не имело никаких колоний, но не могло даже и помышлять о них. Бразильская империя, Мексиканская империя, пресловутая Центрально-Африканская империя… И это даже если не углубляться в дебри истории и терминологии, вспоминая Священную Римскую империю, американские империи майя или инков. Наконец, даже Российская империя XIX века не обладала колониями в прямом смысле этого слова — Хива, Бухара или Финляндия*6) фактически являлись лишь протекторатами России, они сохраняли весьма широкую внутреннюю автономию, весьма отличную от российской социально-политическую систему, четкую внутреннюю структуру управления, собственную экономику, валюту и даже свои вооруженные силы.

И, наконец, кто может вспомнить хоть какую-то китайскую колонию? А ведь в двухтысячелетнем существовании Китайской империи сомнений, насколько я понимаю, ни у кого из присутствующих не возникает.*7)

Таким образом, наличие колониальных владений может являться одним из признаков империи, но далеко не обязательным. Точно так же отсутствие колоний отнюдь не означает обратного — что страна империей не является. В конце концов, Бельгию, имевшую огромные владения в Конго, довольно трудно назвать империей. (Хотя ситуация с Бельгийским Конго все же была довольно нетипичной: во-первых, оно считалось не колонией страны, а личным владением бельгийского монарха, во вторых, это был едва ли не единственный в международной практике случай, когда заморское владение являлось полностью убыточным, лежа на государственном бюджете тяжким грузом и не принося своим хозяевам — как королю, так и королевству — никакой реальной прибыли.)

Кстати, учитывая, что исключения лишь подтверждают правило, мы можем вывести отсюда одно из определений колониальной империи -— ее колонии обязаны приносить материальную прибыль, то есть содействовать экономическому процветанию метрополии. Запомним это определение — оно пригодится нам в дальнейшем.

А теперь вернемся к определению понятия «империя». Если наличие колоний не является обязательным признаком, то что же может быть им? Размеры государства? Но та же Бразилия, перестав официально именоваться империей, полностью сохранила свою немалую территорию.

Еще раз внимательно окинем взглядом все государства прошлого или настоящего, общепринято признаваемые империями, и увидим у всех у них еще один, действительно объединяющий признак — практически все они являются многонациональными. Все они собраны из кусочков территорий, когда-то являвшихся самостоятельными государствами, имевшими свою структуру, социальное устройство, а сплошь и рядом — даже свой язык и культуру. Прованс, нынешний юг Франции, когда-то именовался Лангедоком — «Землей языка Ок»,*8) и был присоединен к владениям французских королей лишь в первой половине XIII века, в результате длительной и кровопролитной войны.

Таким образом, мы можем вывести еще одно, вполне нейтральное определение империи. Империя — это государство, созданное из когда-то самостоятельных частей и стремящееся привести к единой структуре все территории, подпавшие под его власть. Империя структурирует жизнь всех своих частей, создает единую — имперскую — культуру, а также вырабатывает в своих гражданах*9) некий общеимперский стереотип поведения.

Кстати, о культуре. Обычно империю модно обвинять в притеснении национальных культур и всеобщем насильственном насаждении «монокультуры», как правило, отождествляемой с культурой титульной нации (если таковая имеется). Однако практика показывает совершенно обратное. Создание (зачастую — вполне целенаправленное) подобной единой культуры отнюдь не означает непременного подавления национальных культур. Чьей культуре принадлежат Тарас Шевченко или Николай Васильевич Гоголь — украинской или русской? Чингиз Айтматов — киргизский писатель или советский?? А кто правильно назовет национальность Расула Гамзатова??? Вилис Лацис, Муса Джалиль, Булат Окуджава — этот перечень можно продолжать до бесконечности.

Однако заметим, что ни в одном из образовавшихся на территории бывшего СССР «маленьких, но гордых» государств после «избавления от оков тоталитаризма» никакого расцвета культуры мы не наблюдаем. Михаил Веллер, Далия Трускиновская, Сергей Иванов, Андрей Валентинов, Марина и Сергей Дяченко и даже Генри Лайон Олди все равно остаются русскими писателями. Иного просто не может быть хотя бы с чисто утилитарной точки зрения — выходя в Советском Союзе стотысячным тиражом, романы какого-нибудь Леннарта Мери 🙂 имели возможность окупиться и принести своему автору немалый гонорар. А вот в независимой Эстонии, население которой в сто раз меньше населения СССР, тираж в одну тысячу экземпляров не может иметь коммерческого значения — вот и приходится литератору зарабатывать на жизнь совсем другим занятием…

Впрочем, проблема, похоже. кроется отнюдь не в гонорарах, тиражах и объеме читательской аудитории. В конце концов, именно XIX век, период пребывания в «тюрьме народов», стал временем расцвета польской литературы — от Мицкевича до Сенкевича. А теперь припомните какие-нибудь культурные достижения независимой Польши в период с 1918 по 1939 год? Увы, таковых не наблюдается. Оттого что пианист Падеревский стал премьер-министром, культуры в стране вовсе не прибыло — скорее даже наоборот.*10)

III

Итак, мы пришли к выводу, что империя служит антитезой так называемому «моноэтническому государству». Сейчас модно восхищаться такими национальными государствами, превозносить их стабильность, либеральную политическую систему и высокий уровень жизни. Однако стоит вспомнить, что именно стремление к созданию моноэтнических государств и попытка установления границ по национальному признаку в свое время обеспечила нестабильность послеверсальской Европе. Идея «этнической однородности» на практике обернулась многочисленными депортациями и «этническими чистками», став как одним из «запальных фитилей» Второй мировой войны, так и страшной реальностью самой этой войны. Сейчас та же самая ситуация повторяется на территории бывшей Югославии, в течение сорока «имперских» лет не знавшей тех несчастий, что принесло ей «пробуждение национального самосознания».*11)

Итак, здесь мы подошли к крайне важному моменту. Как правило, одним из ключевых обвинений, звучащих в адрес империи, является обвинение в национальном угнетении — а любое националистическое движение, таким образом, объявляется национально-освободительной борьбой. Однако сплошь и рядом сразу же после того, как означенная борьба увенчивается полным успехом, национальные противоречия лишь переходят в гораздо более острую форму, нередко завершаясь банальной резней. Некоторое время было модно объяснять это явление тем, что при империи, дескать, оные противоречия никуда не исчезали, а лишь копились и множились, не имея выхода под гнетом центральной диктатуры, пока в конце концов не прорывались наружу кровавым гнойником.

Увы, с этим мнением достаточно тяжело спорить — в первую очередь потому, что оно не опирается ни на какие доказательства, кроме убежденного «антиимпериализма». Трудно дискутировать с истово верующим — верит ли он в бога (любого), в «летающие тарелочки» или же в существование иных, столь же недоказуемых вещей. Хорошо, если эта вера помогает ему жить, преодолевать трудности бытия, заниматься созидательным трудом. Плохо — если она служит поводом к оправданию крови и насилия.

Ну, а для иллюстрации разницы между «имперским» и «неимперским» существованием можно обратиться к примеру Балкан. Наличие здесь множества независимых государств испокон веков сопровождалось вечными междоусобными войнами. Объединение балканских стран под чьей-то властью всегда эти войны прекращает, а распад империи либо федеративной «субимперии» вновь вызывает всплеск национализма и всеобщую резню — и так ad infinitum.*12)

Таким образом, история многих стран и земель достаточно однозначно свидетельствует, что лишь объединение, пусть даже силовое, заставляет народы прекращать взаимную резню и тратить свою энергию не на решение взаимных противоречий силой оружия, а на конструктивное созидание, повышение общего благосостояния и уровня культуры.*13) «Имперская идентичность» заставляет тебя рассматривать представителя иной нации в первую очередь не с точки зрения отличий в его поведении, внешнем виде, обычаях и т. д, а через призму факторов, которые вас объединяют. И в первую очередь — с позиции принадлежности к единому суперэтносу, в котором «несть ни эллина, ни иудея» (хотя могут быть иностранцы — граждане иных стран). Недаром и в древнем мире, и в средние века именно с империей ассоциировались богатство, процветание и культурные достижения. Ну а националисты и сепаратисты всех мастей в то время имели одно прозвание — варвары.

IV

Однако почему же понятие империи в общественном сознании продолжает носить столь негативный оттенок? Является ли это следствием антиимпериалистической пропаганды советских времен, либо этому имеются какие-то иные причины? И вообще — все ли империи одинаковы?

При самом поверхностном рассмотрении можно увидеть, что государства имперского вида и облика довольно четко делятся на два типа. Одни империи развиваются по преимуществу интенсивно, получая контроль над новой территорией они в первую очередь стремятся встроить ее в свою структуру — как политическую, так и культурную. Эксплуатация этих земель первоначально отходит на второй план, в новые территории поначалу вкладывается куда больше средств и ресурсов, чем получается от них государственного дохода. Экономическое освоение земель начинается позднее, впереди него идет освоение культурное и структурно-организационное.*14) Главное — не эксплуатировать, а владеть.*15)

Другой тип империй использует экстенсивную схему развития — контроль в первую очередь устанавливается над наиболее ценными с экономической либо военной точки зрения территориями.*16) К структурированию территории прилагаются минимальные усилия, на ней обычно сохраняется существовавшие до колонизации государственные структуры — княжества, султанаты либо более мелкие родоплеменные образования. Вмешательство во внутреннюю жизнь приобретенных территорий носит минимально необходимый характер, колонии в первую очередь являются объектом экономической эксплуатации, никто не думает включать их во внутреннюю структуру империи либо ее культурный контекст, а уж тем более — превращать ее жителей в полноправных граждан единого государства и повышать их уровень жизни за счет обитателей метрополии.*17) Если такая колония не дает прибыли и не имеет военного значения, ее обычно покидают без всякого сожаления, забыв про высокопарные слова о «бремени белого человека». Словом, территория включается в структуру государства лишь в той мере, какую диктует экономическая необходимость. Теряя экономическое значение, она теряет и свою ценность для империи.*18)

Другими словами, сфера интересов империй первого типа (назовем их интравертными), как правило, совпадает с их фактическими границами, продвижение границ и расширение сферы интересов происходит одновременно, а в пределах этих границ образуется достаточно однородное пространство. Империи второго типа (будем называть их экстравертными) выдвигают сферу интересов далеко вперед своих юридических границ, территории же внутри этих самых границ могут иметь совершенно различное политическое и социальное устройство и включать множество разных, временами даже крайне мало совместимых культур, находящихся на совершенно различных ступенях развития. Иногда империи этого типа называют «талассократическими» (в противоположность первым — «теллурократическим»). Однако, на мой взгляд, это понятие лишь затуманивает смысл различий, сводя его к географическому расположению тех или иных государств. Между тем, понятие «талассократия» полностью синонимично владению морем, исследованному еще Мэхэном и Коломбом. Оно прекрасно описывает механизм возникновения подобных империй и формирования их менталитета, однако имеет мало отношения к функционированию самой империи -— особенно в современном мире, когда океан быстро теряет свое значение в качестве самого надежного, быстрого и дешевого средства коммуникации. Скорее, экстравертную империю можно сравнить с раковой опухолью — она развивается так же быстро, эффективно и беспорядочно. Не имея четкой границы, выбрасывая вперед щупальца-метастазы, внедряясь в ткани там, где возникает такая возможность, используя их материал в целях дальнейшей экспансии. Потребляя энергию организма ради самого процесса потребления — подобно так называемому «золотому миллиарду»…

Впрочем, кажется, я уже углубился в эмоциональные определения — тогда как изначальной целью настоящего доклада было лишь уточнение терминологии. И ничего более. Поэтому я еще раз прошу прощения у присутствующих за те полемические обороты и преувеличения, которые могли промелькнуть при изложении моих тезисов. Спасибо за внимание!

Сноски:

*1) Я не буду продолжать эту строку высокопарной фразой «…надо этим, граждане, гордиться» — хотя бы потому, что она принадлежит не мне. Однако замечу, что для человека, зарабатывающего на жизнь творческим трудом, делать это в глухой провинции у моря куда проще (и неизмеримо приятнее), чем работнику сферы обслуживания или менеджеру в банке. Да и глухая провинция, расположенная у моря, сама по себе нынче может существовать только в империи — в любом ином государстве она будет либо не глухой, либо не у моря. Не говоря уже о том, что автор указанных строк отнюдь не отличался любовью к глухим провинциям, а переехав из одной империи в другую, поселился отнюдь не в Айдахо, Северной Дакоте или хотя бы штате Вермонт…

*2) О генезисе этого звучного имени предоставляю гадать читателям.

*3) Или не всех, а исключительно Российской.

*4) Никак не могу заставить себя воспринимать «Иное Небо» всего лишь частью «Всех способных…» -— насколько мне известно, я далеко не одинок в этом ощущении…

*5) Такое определение комплекса колониальных владений Французской республики сплошь и рядом встречается в отечественной академической историографии. «К началу второй мировой войны Франция имела вторую по величине (после Британской) колониальную империю…» — из аннотации к монографии П.П. Черкасова «Судьба империи» — М.: Наука, 1983.

*6) Если быть совсем точным, Финляндия находилась в унии с Россией — российский абсолютный самодержец одновременно являлся конституционным монархом Великого княжества Финляндского. Аналогичная система первоначально существовала и в Польше, однако после мятежа 1830-1831 годов уния была ликвидирована, а Царство Польское разделено на несколько губерний (Варшавская, Виленская), включенных в состав России на общих основаниях (хотя само понятие «Царства Польского» сохранялось в неофициальной речи вплоть до 1917 года).

*7) На возможные возражения относительно Тибета может быть лишь один ответ — вплоть до войны 1908 года Китай не предъявлял никаких претензий на контроль над Тибетом. Лишь в начале XX века население Тибета было объявлено Пекином «одним из пяти народов Китая», а в настоящее время из 13,5 миллионов жителей этой территории 7,5 миллион уже являются ханьцами.

*8) Кстати, именно этот язык являлся основным языком средневековой куртуазной поэзии — см. хотя бы «Жизнеописания трубадуров» в серии «Литпамятники».

*9) О причинах выделения этого слова — ниже.

*10) Точно такую же картину мы наблюдаем в Польше и ныне. Оба общепризнанных корифея сегодняшней польской литературы — Станислав Лем и Иоанна Хмелевская — целиком происходят из «советского» периода в истории страны. То же можно сказать и про Анджея Вайду. Лучше всего на этот счет выразился Анджей Сапковский, когда на «Росконе-2001» кто-то попытался назвать его «паном». «Паны у нас в Черном море плавают» — довольно экспансивно ответил писатель чистейшим русским, хотя и несколько заплетающимся языком.

*11) Здесь можно возразить — а как же двуязычные Бельгия, Швейцария, Финляндия? Однако эти страны являются всего лишь двуяызычными — но не более того. Кроме того, все три упомянутых страны весьма тесно связаны с соседними, куда более крупными государствами, в которых используется один из их государственных языков. А вот в Литве наличие трех основных языков является уже весьма серьезной проблемой.

*12) С учетом того, что эти события, как правило, впрямую связаны с «общеевропейскими» факторами (обе мировых войны, распад СССР и «социалистического лагеря», объяснить вспышки национализма на Балканах сугубо внутренними причинами представляется достаточно сложным -— уж очень они совпадают с воздействием «внешних факторов».

*13) Другое дело, что очень часто происходит повышение именно среднего уровня благосостояния, размытого на достаточно обширную территорию. Безусловно, совсем не исключена ситуация, когда отдельные участки этой территории (находящиеся в удачной климатической зоне, удобно расположенные относительно транспортных путей, обладающие запасами полезных ископаемых и т.д.) в случае независимости могли бы обеспечить своим жителям гораздо более высокий уровень жизни. Однако если обитатель княжества Лихтенштейн живет лучше среднего китайца, это отнюдь не значит, что при распаде Китая на множество маленьких Лихтенштейнов все его жители станут жить так же, как жители Лихтенштейна или хотя бы Гонконга.

*14) Как тут не вспомнить сакраментальное ломоносовское «могущество земли Российской прирастать будет Сибирью» — то есть экономической эксплуатацией территории, которая вот уже лет двести как находилась даже не на окраине империи. Здесь же можно привести и другой пример — Русская Америка, имея крайне низкую связность с Россией, все время своего существования являлась убыточной и жила только за счет постоянных государственных дотаций. Однако продана она была лишь тогда, когда появилась опасность захвата этой территории Британией — владельцем морских путей, способным при необходимости легко прервать и без того неустойчивое сообщение между Аляской и Россией. Тем не менее, вплоть до 50-х годов ХХ века обитатели алеутских островов носили русские фамилии и сохраняли православное вероисповедание (см. Тед Бенк II. Колыбель ветров. М.: Географгиз, 1957). К сожалению, нынешняя культурно-этнографическая ситуация на Аляске и Алеутах мне неизвестна — а было бы весьма интересно найти по этому вопросу хоть какую-то информацию…

*15) Именно таким образом в свое время к России присоединились острова Эгейского моря (Киклады) — Андрос, Парос, Наксос, Милос и другие. Их население просто было объявлено подданными российской короны, часть их него — принято на службу в русский флот.

*16) В последнем случае империя может не заниматься никакой экономической эксплуатацией территории, ограничившись установлением контроля над внешней политикой страны (хотя бы заставив ее подписать союзнический договор), либо вообще оставив за собой контроль лишь над участком, необходимым для создания военной базы — Гуантанамо, Гибралтар.

*17) Исключение составляет лишь случай, когда колония оказывается практически целиком заселена выходцами из метрополии. Тогда, как правило, она воспринимает себя как неотъемлемая часть метрополии и очень болезненно переживает попытки центрального руководства от нее отделаться. В качестве примера можно привести Новую Зеландию, в начале ХХ века не желавшую даже получать статус доминиона.

*18) В совсем уж давние (а кое где — и не очень давние) времена эти территории использовались лишь для одной цели — в качестве неиссякаемого источника рабов. Ныне, после развала мировой колониальной системы (кстати, произошедшего не без участия США), эти территории используются с теми же самыми целями — как источник рабочей силы, которую можно использовать прямо на месте. (Собственно, ничего плохого в этом нет — в конце концов, благосостояние аборигенов от этого растет куда больше, чем во времена колониального владычества.) Например, Соломоновы острова играли довольно сильную роль в экономике Меланезийского региона в XIX веке — как источник рабов для плантаций копры. Однако с выкорчевыванием здесь рабства острова сделались никому не нужны и пошли по рукам — Испания, Германия, Англия, Австралия…. Лишь один раз они вновь оказались в центре внимания великих держав — во время Второй мировой войны, ныне же эта обильно политая кровью и заваленная ржавым железом островная гряда вновь является заброшенной богом и людьми дырой.


Антон Первушин

«Страшная тайна» советской космонавтики

(текст доклада, прочитанного 7 апреля 2003 года

на заседании секции научно-художественной

и фантастической литературы)

Не так давно, к 40-летию полета Юрия Гагарина в космос, на страницах ряда периодических изданий и информационных сайтов сети Интернет вновь появились «разоблачительные» статьи о том, будто бы Гагарин не был первым советским космонавтом.

В интервью «Интерфаксу» некто Михаил Руденко, называющий себя инженером-экспериментатором ОКБ-456, сообщил, что в период с 1957 по 1959 годы с космодрома Капустин Яр были запущены баллистические ракеты, пилотируемые летчиками Ледовских, Шабориным и Митковым. Все эти летчики погибли и их фамилии никогда официально не упоминались.

«По сведениям Руденко, — сообщает «Интерфакс», — эти летчики участвовали в так называемых суборбитальных полетах, то есть они должны были не совершить целый виток вокруг планеты, что впоследствии выполнил Гагарин, а лететь по параболе. Причем Ледовских, Шаборин и Митков были обычными летчиками-испытателями и не проходили никакой специальной подготовки».

Истории, подобные этой, появляются в печати с завидной регулярностью. И если при советской власти публикации о «тайных жертвах советской космонавтики» были недоступны нашему читателю, то теперь никаких цензурных ограничений на разного рода «сенсации» нет.

Откуда же возник миф о жертвах советской космонавтики?

Оказывается, впервые обвинения в сокрытии факта гибели своих космонавтов против Советского Союза были выдвинуты еще до полета Гагарина. В книге воспоминаний руководителя отряда космонавтов генерала-лейтенанта авиации Николая Каманина, представляющую из себя опубликованные дневники, читаем запись от 12 февраля 1961 года:

«После пуска ракеты на Венеру 4 февраля многие на Западе считают, что мы неудачно запустили в космос человека; итальянцы даже будто бы «слышали» стоны и прерывистую русскую речь. Все это совершенно беспочвенные выдумки. На самом деле мы упорно работаем над гарантированной посадкой космонавта. С моей точки зрения, мы даже излишне осторожны в этом. Полной гарантии успешного первого полета в космос не будет никогда, а некоторая доля риска оправдывается величием задачи…»

Старт 4 февраля 1961 года действительно нельзя назвать удачным. Это была первая попытка отправить автоматическую станцию к Венере. Ракета-носитель «Молния» вывела станцию в космос, однако не произошло включение разгонного блока, и станция осталась на околоземной орбите. Советское правительство по заведенной «традиции» не захотело официально признавать неудачу, и в сообщением ТАСС было на весь мир объявлено о запуске тяжелого спутника и выполнении поставленных при этом научно-технических задач.

Кстати, именно неоправданная во многих случаях завеса секретности, окружавшая отечественную космическую программу, порождала огромное количество слухов и домыслов — и не только в среде западных журналистов, но и среди самых обыкновенных советских граждан.

Александр Бушков в книге «Россия, которой не было» приводит историю, услышанную им в молодости: будто бы между полетом Германа Титова (6 августа 1961 года) и полетом Андрияна Николаева (11 августа 1962 года) состоялся еще один старт — многоместного корабля с тремя космонавтами на борту. Дескать, этот корабль потерпел аварию и упал в глухом уголке Татарской АССР, а пилоты погибли. Соответственно, инцидент был засекречен, а все нечаянные свидетели дали подписку о неразглашении…

Впрочем, вернемся к нашим баранам, то бишь к западным журналистам. Небольшое расследование показало, что первое известное сообщение, посвященное «жертвам красного космоса», действительно было озвучено итальянцами — в декабре 1959 года итальянское телеграфное агентство «Континенталь» распространило заявление некоего высокопоставленного чешского коммуниста о том, что в Советском Союзе с 1957 года осуществлен ряд запусков пилотируемых баллистических ракет. Один из пилотов по имени Алексей Ледовский погиб 1 ноября 1957 года в ходе такого суборбитального запуска. (Обратите внимание, в современной версии старой байки фамилия изменена на Ледовских — последствия плохого перевода). Развивая тему, агентство назвало еще три фамилии «погибших» космонавтов: Сергея Шиборина (погиб 1 февраля 1958 года), Андрея Миткова (погиб 1 января 1959 года) и Марии Громовой (погибла 1 июня 1959 года). При этом указывалось, что пилот Громова погибла не в ходе полета на баллистической ракете, а в результате аварии прототипа орбитального самолета с ракетным двигателем.

Примечательно, что совершенно независимо от итальянцев, но в то же самое время знаменитый пионер ракетостроения Герман Оберт заявил, что располагает данными о пилотируемом суборбитальном запуске, состоявшемся на полигоне Капустин Яр в начале 1958 года и закончившемся гибелью пилота. Эту информацию он якобы получил, работая на американскую космическую программу в Хантсвилле (штат Алабама).

Однако если Герман Оберт был весьма осторожен в своих высказываниях, подчеркнув, что знает о «космической катастрофе» с чужих слов и не может ручаться за правдивость этой информации, то агентство «Континенталь» выдавало на гора одну сенсацию за другой. Итальянские корреспонденты рассказывали то о «лунном корабле», взорвавшемся на стартовом столе сибирского космодрома «Спутникград», то о готовящемся секретном космическом рейсе двух советских пилотов… Поскольку ни одна из «сенсаций» не нашла подтверждения, источникам и сообщениям «Континенталь» перестали доверять. Но у «фабрики слухов» (так называют подобные конторы на Западе) вскоре появились последователи.

В октябре 1959 года журнал «Огонек» и одна из московских газет поместили фотографии летчиков-испытателей Белоконева, Качура, Грачева, Михайлова и Завадовского. Журналист «Ассошейтед Пресс», перепечатавшего материал, почему-то заключил, что на снимках изображены будущие советские космонавты. Поскольку впоследствии эти фамилии так и не появились в официальных сообщениях ТАСС, был сделан «логичный» вывод о гибели этих пятерых в ходе ранних стартов. закончившихся катастрофой. Более того, буйная фантазия журналистов так разыгралась, что для каждого из них придумали отдельную версию гибели с огромным количеством совершенно невероятных подробностей.

Так, после запуска 15 мая 1960 года первого корабля-спутника «1КП» западные СМИ утверждали, что на его борту находился пилот Завадовский, погибший из-за сбоя в системе ориентации, выведшей корабль на более высокую орбиту.

Мифический космонавт Качур нашел свою смерть 27 сентября 1960 года во время неудачного запуска очередного корабля-спутника, орбитальный полет которого должен был состояться во время визита Никиты Хрущева в Нью-Йорк. Якобы Хрущев имел при себе демонстрационную модель пилотируемого космического корабля, которую он должен был с триумфом показать западным журналистам после получения сообщения об удачном полете и возвращении космонавта.

Тут следует сказать, что советские дипломатические службы сами создали нездоровую атмосферу ожидания какого-то громкого «события», намекнув американским журналистам, что 27 сентября произойдет нечто «потрясающее». При этом разведка сообщала, что советские корабли слежения за космическими аппаратами заняли позиции в Атлантическом и Тихом океанах. Советский моряк, сбежавший в описываемый период, подтвердил, что готовится космический запуск.

Постучав ботинком на Генеральной Ассамблее ООН, 13 октября 1960 года советский лидер покинул Америку, но ничего так и не произошло. Официальных заявлений от ТАСС также не поступало. Разумеется, подобная «тактика замалчивания» немедленно принесла свои плоды: журналисты немедленно раструбили на весь мир о новой катастрофе, постигшей советскую космическую программу.

Только теперь, когда многие архивы открыты, а многие данные рассекречены, стало известно, что очередной запуск и в самом деле планировался на 26-27 сентября 1960 года, только в космос должен был лететь не космонавт, а «1М» — первая автоматическая станция для изучения Марса. Однако две попытки отправить эту станцию хотя бы на околоземную орбиту, предпринятые 10 и 14 октября, закончились бесславно: в обоих случаях запуск сорвался из-за аварии ракеты-носителя «Молния» на участке выведения.

Следующая «жертва космической гонки» пилот Грачев погиб, по утверждению западных СМИ, 15 сентября 1961 года. О его ужасной смерти поведала уже знакомая нам фабрика слухов «Континенталь». В феврале 1962 года это агентство озвучило информацию, поступившую от «пражского корреспондента», из которой вытекало, что в сентябре 61-го на космическом корабле «Восток-3» были запущены два советских космонавта; якобы этот старт был приурочен к XXII съезду КПСС, и в ходе полета корабль должен был облететь Луну и вернуться на Землю, но вместо этого «затерялся в глубинах вселенной».

Неудавшийся запуск «венерианской» станции 4 февраля 1961 года породил новую волну слухов. Тогда впервые заявили о себе два брата-радиолюбителя из итальянского города Торре Берте, которые утверждали, что на частоте 22 МГц им удалось перехватить телеметрические радиосигналы биения человеческого сердца. Этот «инцидент» связывают с именем мифического космонавта Геннадия Михайлова, якобы погибшего на орбите.

Но и это еще не все. В 1965 году газета «Карьера делла Сера» опубликовала продолжение истории двух братьев-радиолюбителей. На этот раз они рассказали сразу о трех «фактах» перехвата странных сигналов, пришедших из космоса. Первый перехват состоялся 28 ноября 1960 года — радиолюбители услышали звуки «морзянки» и просьбу о помощи на английском языке. Во время второго перехвата от 16 мая 1961 года им удалось выловить в эфире сбивчивую речь русской женщины-космонавта. При третьем радиоперехвате от 15 мая 1962 года были записаны переговоры троих русских пилотов (двух мужчин и женщины), погибающих в космосе. В записи сквозь треск помех можно различить следующие фразы: «Условия ухудшаются… почему вы не отвечаете?.. скорость падает… мир никогда не узнает о нас…»

Впечатляет, не правда ли? Чтобы окончательно уверить читателя в подлинности излагаемых «фактов», итальянская газета называет имена погибших. Первой «жертвой» в этом списке был пилот Алексис Грацов (может быть, все-таки Алексей Грачев?). Женщину-космонавта звали Людмила. Среди троицы, погибшей в 62 году, называют почему-то только одного — пилота из «Огонька» Алексея Белоконева.

В том же году «сенсационную» информацию итальянской газеты перепечатал американский журнал «Риджерс Дайджест». «Косвенное подтверждение» она нашла еще через четыре года в книге «Аутопсия космонавта», написанной патологоанатомом Сэмом Стонебрейкером; в ней автор утверждал, что прошел подготовку астронавта и летал в космос на «Джемини 12-А», чтобы получить образцы тканей мертвых советских пилотов, покоящихся в корабле на орбите с мая 1962 года.

Возможно, именно эту историю пересказали писателю Александру Бушкову те из наших сограждан, кто имел возможность в советские времена читать западную прессу.

Попадались в списке мифических космонавтов и вполне реальные люди, работавшие на космическую программу. Так, Петр Долгов был объявлен космонавтом, погибшим во время катастрофы орбитального корабля серии «Восток» 11 октября 1960 года. На самом же деле полковник Петр Долгов погиб 1 ноября 1962 года, совершая экспериментальный прыжок с парашютом из стратостата «Волга», поднятого на высоту 28,6 километров. Когда Долгов покидал стратостат, треснул лицевой щиток гермошлема — смерть наступила мгновенно.

Я привожу здесь все эти многочисленные и откровенно вымышленные подробности не для того, чтобы как-то поразить читателя или заставить его усомниться в достоверности известной нам истории космонавтики. (Хотя, должен признаться, фрагменты радиоперехвата итальянских братьев, найденные в Интернете, произвели на меня известное впечатление). Обзор слухов и мифических эпизодов понадобился мне для того, чтобы показать, сколь пагубна была для репутации отечественной космической программы и Советского Союза в целом политика замалчивания и неприкрытого вранья. Нежелание и неумение признавать ошибки сыграли с нами злую шутку: даже когда ТАСС выступал с совершено правдивым заявлением, ему отказывались верить, выискивая противоречия или пытаясь читать «между строк». Дошло даже до того, что поставлен под сомнение сам факт полета Юрия Гагарина!

Около десяти лет назад в Венгрии была опубликована книга «Гагарин — космическая ложь?». Ее автор публицист Иштван Немене взял на себя смелость утверждать, что Гагарин вовсе не облетал нашу планету 12 апреля 1961 года.

«««Восток»« поднялся в космос на несколько дней раньше, — писал Немене. — На борту его находился сын знаменитого авиаконструктора, не менее известный летчик-испытатель Владимир Ильюшин».

Якобы после приземления Ильюшин выглядел настолько плохо, что его никоим образом нельзя было демонстрировать миру. Наоборот, его требовалось надолго, лучше всего навсегда, убрать с глаз публики. И в том же году Владимир Ильюшин попадает в тяжелую автомобильную аварию. На роль космонавта № 1 был срочно подобран симпатичный парень с жизнерадостной улыбкой и прекрасными анкетными данными. А чтобы тайна невзначай впоследствии не всплыла, Гагарину устроили катастрофу во время тренировочного полета на самолету «МиГ-15УТИ»…

Несмотря на всю абсурдность выкладок венгерского «публициста», книга произвела определенный эффект на публику, ведь Немене — далеко не единственный автор, называющий Ильюшина первым космонавтом.

11 апреля 1961 года в газете «Дейли Уоркер» появилась заметка ее московского корреспондента Денниса Огдена, в которой сообщалось о том, что 7 апреля на космическом корабле «Россия» совершил орбитальный полет сын авиационного конструктора, летчик-испытатель Владимир Ильюшин.

Советские официальные органы выступили с опровержением. Они, в частности, сообщили, что еще в июне 1960 года Ильюшин попал в автомобильную катастрофу и вынужден был долго лечиться: сначала у нас в стране, а затем в Китае. Вероятно, его отъезд на лечение за рубеж и был воспринят корреспондентом как следствие неудачного полета в космос.

Но советским заявлениям и опровержениям уже никто не верил. История космического полета Ильюшина обрастала подробностями. Более того, широкие массы настолько в нее уверовали, что именно Владимир Ильюшин, а не Юрий Гагарин был назван первым космонавтом планеты в «Книге рекордов Гиннеса» издания 1964 года.

Постепенно интерес к этой неподтвержденной истории угас, и она возродилась только благодаря усилиям Немене. В 1999 году свою страницу в легенду вписал доктор Эллиотт Х. Хаймофф. Он выступил как продюсер «документального» фильма, посвященного Владимиру Ильюшину. На изготовление фильма было потрачено пять лет и полмиллиона долларов, но он себя вполне окупил, поскольку его приобрели в свое пользование такие гиганты информационного рынка как «Общественный радиовещательный канал Соединенных Штатов», «Канал Дискавери», «Горизонт» и «Канадская радиовещательная корпорация».

Согласно новой версии, изложенной в фильме, Владимир Ильюшин действительно стартовал с космодрома Байконур 7 апреля 1961 года. Затем на космическом корабле «Восток» он совершил три витка вокруг Земли, но утратил при этом связь с наземными службами, в результате чего ему пришлось перейти на ручное управление. В конце концов он совершил аварийную посадку в Китае, где и был арестован местными властями. Лишь через год Ильюшина передали Советскому Союзу по секретному соглашению между двумя странами.

Перед нами классический пример пересказа старой легенды на новый лад. Создатели фильма учли несоответствия версии Немене исторической действительности, ведь летчик-испытатель Владимир Ильюшин жив и более того сделал блестящую карьеру в авиационном КБ Павла Сухого. При этом они соглашаются с венгерским «публицистом» в оценке причин гибели Гагарина: мол, с какого-то момента космонавт стал слишком независим и мог сообщить миру правду о первом пилотируемом полете на орбиту, а потому сотрудники КГБ ликвидировали его, подстроив авиационную катастрофу.

Впрочем, сам фильм не содержит никаких документальных свидетельств этому. Все фантастические утверждения основываются на трех интервью: с создателем легенды Деннисом Огденом, с капитаном Анатолием Грущенко, заявившим, что видел пленку о старте Ильюшина, и с репортером Гордоном Феллером, работавшим с документами об орбитальном полете Ильюшина, якобы хранящимися в Кремлевском архиве.

Подобный подход к историческим расследованиям не выдерживает ни малейшей критики. Если бы полет Ильюшина состоялся, то утечка информации в той или иной форме произошла бы. Сегодня, когда опубликованы мемуары и дневники многих непосредственных участников событий, когда гриф «Совершенно секретно» снят с огромного количества документов, связанных с советской космической программой, неминуемо всплыли бы какие-то детали, неудобные фотографии, стали бы заметны «подчистки». Но ничего этого нет и в помине. Больше того, отсутствуют даже сведения о том, что Ильюшин когда-нибудь проходил специальную подготовку в отряде космонавтов, что утаить было бы вообще невозможно, да никому и не нужно…

Все слухи о советской космонавтике, мелькавшие в западной прессе, начиная с середины 60-х годов, взял на себя труд систематизировать американский эксперт по вопросам космической техники Джеймс Оберг. На основании собранного материала он написал статью «Фантомы космоса», впервые опубликованную в 1975 году. Ныне эта статья дополнена новыми материалами и выдержала множество переизданий.

Имея славу ярого антисоветчика, Оберг тем не менее весьма скрупулезен в отборе сведений, касающихся секретов советской космической программы, и очень осторожен в конечных выводах. Не отрицая того факта, что в истории советской космонавтики имеется еще много «белых пятен», он делает заключение, что истории о космонавтах, погибших во время старта или на орбите, неправдоподобны и являются плодом фантазии, разгоряченной режимом секретности.

Мы не будем оспаривать мнение Оберга по этому вопросу, ведь оно полностью совпадает с нашим.

Космонавты действительно погибали и до полета Гагарина, и после. Вспомним их и склоним головы перед Валентином Бондаренко (погиб 23 марта 1961 года из-за пожара в сурдобарокамере), Владимиром Комаровым (погиб 24 апреля 1967 года из-за катастрофы при посадке космического корабля «Союз-1»), Георгием Добровольским, Владиславом Волковым и Виктором Пацаевым (погибли 20 июня 1971 года из-за разгерметизации спускаемого аппарата корабля «Союз-11»). При этом однако следует запомнить одно: в истории советской космонавтики НЕ было и НЕТ тайных трупов.

Для тех циников, которые не верят документам, мемуарам и дневникам, а опираются исключительно на «логику» и «здравомыслие», приведу один циничный, но абсолютно логичный довод: в условиях «космической гонки», которая имела место в начале 60-х годов, совершенно не имело значения, вернется первый космонавт на Землю или нет, главное — объявить о собственном приоритете. Поэтому если бы на корабле-спутнике «1-КП» находился пилот Завадовский, как нас пытаются уверить отдельные безответственные авторы, то сегодня именно Завадовский был бы первым космонавтом планеты. Разумеется, его оплакивал бы весь мир, но факт оставался бы фактом: советский человек первым побывал в космосе.

Готовность советского правительства принять любой вариант развития событий подтверждает и недавно рассекреченный документ. Это — записка, направленная в ЦК КПСС 30 марта 1961 года от имени ответственных лиц, занятых в космической программе. Приведу лишь некоторые выдержки из нее:

«Докладываем <…> проведен большой объем научно-исследовательских, опытно-конструкторских и испытательных работ как в наземных, так и летных условиях. <…>

Всего было проведено семь пусков кораблей-спутников «Восток»: пять пусков объектов «Восток-1» и два пуска объектов «Восток-3А»… Результаты проведенных работ по отработке конструкции корабля-спутника, средств спуска на Землю, тренировки космонавтов позволяют в настоящее время осуществить первый полет человека в космическое пространство.

Для этого подготовлены два корабля-спутника «Восток-3А». Первый корабль находится на полигоне, а второй подготавливается к отправке.

К полету подготовлены шесть космонавтов.

Запуск корабля-спутника с человеком будет произведен на один оборот вокруг Земли и посадкой на территории Советского Союза на линии Ростов — Куйбышев — Пермь. <…>

Считаем целесообразным публикацию первого сообщения ТАСС сразу после выхода корабля-спутника на орбиту по следующим соображениям:

а) в случае необходимости это облегчит быструю организацию спасения;

б) это исключит объявление каким-либо иностранным государством космонавта разведчиком в военных целях…»

А вот другой документ на ту же тему. 3 апреля ЦК КПСС принял постановление «О запуске космического корабля-спутника»:

«1. Одобрить предложение <…> о запуске космического корабля-спутника «Восток-3» с космонавтом на борту.

2. Одобрить проект сообщения ТАСС о запуске космического корабля с космонавтом на борту спутника Земли и предоставить право Комиссии по запуску в случае необходимости, вносить уточнения по результатам запуска, а Комиссии Совета Министров СССР по военно-промышленным вопросам опубликовать его».

Как решили, так и сделали. В отличие от всех предыдущих запусков, сообщение ТАСС, посвященное первому полету человека в космос, было озвучено еще до того, как Гагарин вернулся на Землю. А дальше — как решила бы Комиссия по запуску…

У вас еще остались вопросы?..


Ник. Романецкий

Колдун автору frater est…

(текст доклада, прочитанного на «Интерпрессконе-2000)

Не хотят господа колдуны классифицироваться!

Иначе с какой бы стати они предприняли попытку подсунуть в официальную программу «Интерпресскона» доклад с совершенно другим названием? «Классификацию европейских колдунов» им подавай! Не будет им европейских колдунов — будут колдуны просто, в самом широком смысле!

Но это только присказка. А сказка как всегда — впереди. К ней мы и перейдем…

С некоторых пор ходят-бродят по литературной ойкумене упорные слухи о том, что жанр «фэнтези» исчерпал себя окончательно и бесповоротно. Что мысли, которых и так там было негусто, высказаны. Что многочисленные по количеству и немногочисленные по качеству миры давно уже поражены болотной гнилью. Что фабульные ситуации пройдены вдоль и поперек. Что богатыри-герои давно скончались и давно покоятся в многочисленных некрополях, укрытые попоной любимого коня и опоясанные любимым мечом.

Что ж, значит, пора им ставить общий памятник.

Вот и прошу рассматривать текст этого доклада в качестве надгробия на жанровой могиле, если у познакомившихся с содержанием не возникнет иного мнения…

А такое возможно, поскольку, думаю, и некрополи героям, и памятники самому жанру воздвигать еще ой как рано!

Однако начнем танцевать от печки.

Всякому мало-мальски сталкивающемуся с наукой человеку известно, что явление только тогда считается изученным, когда все его составляющие классифицированы. Хоть в физике, хоть в биологии, хоть в литературе…

Вот и попробуем применить такую методику к «фэнтези». Хотя бы, для начала, по единственному, так сказать, параметру…

Известно, что одной из основных меток, обозначающих принадлежность литературного опуса к этому «умирающему жанру», является обязательное присутствие в «фэнтезийном» произведении носителя не только «меча», но и магии. Иными словами — непременное наличие в списке главных героев как минимум одного колдуна (под колдуном в данном случае подразумеваются маги обоего пола).

Сразу оговорюсь: все мои выводы и предложения основаны отнюдь не на литературных примерах, то есть являются откровенно умозрительными. Причина проста — не люблю читать фэнтези, а в особенности «меч и магию». Тем не менее, возможно, материал данного доклада может оказаться кому-то из авторов-фэнтезийщиков полезным.

Итак, все ли возможности в написании новых опусов в жанре «фэнтези» исчерпаны?

Анализ имеет смысл начать с одной из главных сюжетообразующих характеристик литературного произведения, а именно — с коллизии.

Известно, что если в фантастико-реалистическом произведении рассматриваются коллизии между людьми либо между людьми и описываемым миром, то в фэнтезийном — либо между людьми и колдунами, либо колдунами и описываемым миром, либо между колдунами как таковыми.

В отношении первой коллизии (люди и колдуны) возможны три базовые ситуации:

ситуация а) колдуны изначально повелевают обычными людьми. Это, как все понимают, ситуация, которой не касался разве лишь ленивый либо чистый автор-фантаст, давший зарок никогда не писать ничего связанного с магией. Здесь вряд ли можно придумать что-либо кардинально новое. Разве лишь откровенный перевертыш, когда к концу опуса выяснится, что все не так, как казалось, и колдуны — всего лишь шарлатаны, которые могли облапошивать обычных людей лишь по их, людей, дремучести и легковерию;

ситуация б) колдуны равнодушны к людской жизни и живут исключительно своими собственными заботами. Ситуация, в принципе, возможная. Этакий «пикник на обочине» на магический лад — и описывающий, разумеется, не Рэдрика Шухарта и прочих сталкеров, а наоборот, организаторов «пикника». Однако, если считать художественными исключительно опусы о людях и их взаимоотношениях, то произведение, основанное на подобной ситуации, художественным считаться не может. Тем не менее, существовать на рынке оно может вполне и вполне способно оказаться привлекательным для читателей — любителей эскапистской литературы;

ситуация в) колдуны находятся в подчиненном положении по отношению к людям. (К примеру, по законам описываемого мира они автоматически лишаются магической силы, применив магию вопреки людской воле. Теоретически подобный мир возможен. Таких колдунов можно сравнить с юными девушками, которые автоматически лишаются девственности, вступив в сексуальную связь с мужчиной. И даже оправдать ситуацию с научной точки зрения (имеется в виду наука описываемого мира) — к примеру, применение магии вопреки массовому людскому желанию ведет к физической дестабилизации мира.

На подобной коллизии можно наворотить не один роман. И как минимум первый из них может иметь оглушительный коммерческий успех, если окажется сделанным талантливо, а автором не будут забыты главные составляющие фантастического произведения — чудо, тайна и достоверность.

Вторая коллизия (колдуны и мир) концептуально сродни старой доброй научной фантастике (опять же, если имеется в виду наука описываемой вселенной). В художественном смысле такая коллизия достаточно убога, как убога сама НФ. Фабула должна строиться на некой «новой» научно-фэнтезийной идее, а далее производится анализ изменения окружающего мира и колдовских судеб в процессе реализации этой идеи.

Пример: Главный герой — некий колдун по имени Даздрафэн, живущий в мире, не знающем магического воздухоплавания, проработав в поте лица энное количество времени, открывает заклинание, позволяющее ему летать. Далее накручивается сюжет, способный оказаться вполне занимательным и вполне привлекательным для любителей жанра, не читающих ничего иного, кроме фэнтези. Убого? Возможно. Однако вполне реально и может иметь определенный коммерческий успех. В особенности, если автор сможет выйти за рамки жанра и сдобрить своих героев хоть какой-то психологией.

Третья коллизия в художественном смысле гораздо более богата. Межличностные связи между колдунами, в широком смысле, полностью идентичны связям между людьми. Здесь могут существовать обычные «людские» взаимоотношения — любовь, ненависть, зависть и прочие чувства. По большому счету произведение, построенное на этих коллизиях, является фэнтезийным по форме, но реалистическим по существу. Единственная проблема — психология. Если найдется автор, способный сотворить психологию колдуна, его герои вряд ли вызовут сопереживание у нормального читателя, ибо сопереживание, как правило, вызывается именно психологическими причинами. Правда, здесь вполне можно дать колдунам человеческую психологию, но тогда надо приготовиться к обвинениям особо продвинутых критиков в недостоверности героев. Впрочем, кого из авторов, принадлежащих к фантастической тусовке, пугали наезды критиков!..

Теперь перейдем непосредственно к классификации героев-колдунов.

Критериев, по которым такие герои могут быть разнесены к различным классификационным группам, может быть немало.

1. Самый первый — по полу: мужчины-маги и женщины-ведьмы.

Даже на этом примитивном различии возможно создание великого множества произведений, находящихся на стыке жанров «фэнтези» и любовного романа. Вряд ли здесь может быть сочинено что-либо новое, но, поскольку тема вечная, у таких опусов всегда найдется немало читателей. По крайней мере, среди представительниц прекрасного пола. Проблема может возникнуть только одна: большинство любительниц женского романа могут пройти мимо написанной автором книги только потому, что она фантастическая, а значит, по их мнению, в ней по определению не может быть ничего интересного. Тем не менее, приложив определенные усилия по раскрутке, вполне возможно изменить существующие акценты читательского внимания.

2. Следующий критерий различия может быть назван «сексуальной продвинутостью».

В начале шкалы — бесполый некто в штанах либо юбке, владеющий магией, но начисто лишенный либидо. В конце шкалы колдун или ведьма, сексуально озабоченные не менее (а может, и более) обычного человека, и, разумеется, способные стать потенциальными родителями. Возможных жанров тут пруд пруди: от того же любовного романа до детектива и героико-романтического опуса. Определенные усложнения в фабулу может внести реализация в описываемом мире следующего биологического закона: потеря магических сил после первого сексуального контакта. Добавочные возможности сюжета привносят сексуальные контакты колдунов с обычными людьми, в результате чего могут родиться как одаренные магической силой дети, так и обычные.

Следующая группа критериев непосредственно связана с уровнем овладения магическими силами.

3. Очередной возможный критерий — первичный уровень квалификации. Герой-колдун может изначально (будь то с рождения, будь то с начала инициализации) владеть максимальным уровнем магических сил, а может начинать с малого и определенными методами приобретать новые возможности. Иными словами — обучаться. Моментом инициализации назовем ту временнУю точку, до которой герой пребывает в своего рода спящем состоянии — то есть потенциально он колдун, но на деле магические силы его, в силу определенных законов описываемого мира, пока не проявляются. Введение в фабулу момента инициализации позволяет автору разнообразить сюжет создаваемого произведения. Один из элементарных сюжетов — роман о справедливости.

Некий колдун по имени Даздрафэн какое-то время притесняется властителями описываемого мира, а потом приходит инициализация, и начинается мщение. Своего рода «граф Монте-Кристо», только роль денежного богатства, позволяющего рассчитаться с врагами и предателями и отблагодарить друзей, выполняют магические силы. Коммерческий успех такого опуса при определенном уровне таланта обеспечен — у нашего родного читателя всегда существует тяга к справедливости, и «аз воздам» непременно найдет отклик в читательской душе.

4. Процесс повышения уровня магических сил, которыми владеет герой-колдун, естественно подразумевает возможность обучения. Иными словами, в описываемом мире мгновенно возникает необходимость в соответствующих просветительных организациях — будь то школы волшебников или ведьм, будь то научно-исследовательские институты чародейства и волшебства, будь то академии магического искусства. При наличии подобных организаций колдовское братство немедленно подразделяется минимум на две ступени — учителя и ученики. А перед автором открывается возможность построения «вечных сюжетов» в магической сфере — от примитивной школьной повести, описывающей злоключения талантливого, но ленивого мага-ученика, которого учителя пытаются наставить на путь истинный, до философски-продвинутого «романа воспитания», то есть опуса о возвышении лоботряса Даздрафэна, похищающего с помощью волшебства пиво со школьной кухни, либо завистника-педагога Даздрафэна, все свои силы направляющего на ниспровержение руководителя школы, до осознания ими, лоботрясом или завистником, общечеловеческих ценностей. Впрочем, в подобном романе ценности эти скорее будут называться общемагическими…

5. Раз у волшебников описываемого мира имеется различный уровень овладения магическими силами, то немедленно возникает очередной критерий разделения — по степеням профессиональной квалификации. В колдовском сообществе могут быть подмастерья, мастера и маги наивысшей квалификации. Тут, помимо всех прочих сюжетов, немедленно возникают возможности написания волшебного производственного романа.

Пример. Подмастерье Даздрафэн, честный и исполнительный волшебник, изо дня в день клеит магические коробочки, в которых должно храниться семейное счастье, обеспечивая тем самым своему хозяину-мастеру, продающему такие коробочки, безбедное существование только потому, что магические законы описываемого мира велят подмастерьям подчиняться мастерам. Но другой подмастерье, не столь честный и исполнительный, а совсем даже наоборот — способный нарушить магические законы, — выполняя втихаря заказ некой мадамы, желающей развалить семью человека, не замечающего влюбленность сей мадамы, подменяет нужную коробочку и подводит Даздрафэна под административные меры наказания, вплоть до временного отымания у нашего героя волшебных сил. Далее следуют разборки, сходные с заседаниями партийных комитетов по поводу невыполнения плана, аморального поведения и т.п. Если автором будут обеспечены тайна, чудо и достоверность, читатель скушает подобный сюжет не подавившись. А далее можно запустить в производство целую серию опусов и стричь купоны. По крайней мере, для издателей подобное вполне реально.

6. Переходим к очередному критерию. Коль скоро колдуны в разной мере владеют магическими силами, то логично будет подразделить их на разные группы с точки зрения социального положения.

Кто-то способен лишь выполнять заказы по наложению простых заклинаний, типа препятствующих проникновению вора в жилище. А кто-то обладает возможностями занять самые верхние ступеньки социальной лестницы, вплоть до главенствующего положения в государстве.

В подобных случаях, в зависимости от царящих в описываемом мире общественных законов, могут быть созданы социальные опусы любых направлений — от социально-психологического романа до утопии и антиутопии.

7. И наконец последний, самый, по-моему, интересный критерий.

Колдуны могут отличаться друг от друга по степени овладения общими научными законами описываемого мира. Этот критерий, на первый взгляд, ничем не отличается от уровня квалификации, но отличие все же есть, поскольку квалификации относится к овладению законами магии. Грубо говоря, маг овладевший заклинанием, позволяющим летать, может возомнить, что способен забраться как угодно высоко. Ему и невдомек будет, что для «как угодно высоко» потребуется: во-первых, преодолеть гравитационное поле планеты, а во-вторых, суметь защитить себя от космического вакуума.

Конечно, можно описать и подобного мага-уникума. А можно пойти по известному принципу разделения труда.

К примеру, некая группа колдунов способна преодолевать гравитационное поле, другая группа — создавать силы, удерживающие атмосферу в замкнутом пространстве, третья группа способна защитить это пространство от низкой температуры, а четвертая — от космического излучения.

Вот и готова ситуация. Некий маг по имени Даздрафэн собирает всех этих колдунов в единую команду, строит из дубовых досок космический корабль, и вперед, к звездам! Хочешь, катай «звездные войны» под новым соусом, хочешь еще какую-нибудь космическую оперу. А если еще добавить любовную линию между ведьмаком-двигательщиком Моторисом и ведьмой-криофагессой Хладой!..

Любители фэнтези оторвут такой томик с руками. Если, конечно, накатано будет талантливо, при наличии, разумеется, все тех же составляющих — чуда, тайны и достоверности.

Ну а если маг Даздрафэн освоил заклинания, управляющие взаимоотношением со временем, и способен переноситься в прошлое или будущее?

Как два пальца обпИсать — можно сочинить убойный сюжет, основанный на успешной либо безуспешной попытке мага-хрононавта подправить самоё историю описываемого мира. И получится не хуже «Конца вечности» или «Терминатора».

Подобные примеры можно продолжать. Литература столь же неисчерпаема, как атом или электрон, и пусть потенциальные авторы сами пораскинут мозгами.

Главное — слухи о безвременной кончине «фэнтези» несколько преувеличены. Пусть я ее и недолюбливаю…


Ник. Романецкий

Пронзающая сердца,

или

К вопросу о пост…изме

(Доклад, прочитанный на «Интерпрессконе-99»)

Друзья!

Идея настоящего доклада родилась у автора не случайно. На прошлом «Сидорконе» в этих самых стенах докладчик пытался в качестве одной из главных причин, объясняющих вялость рынка, предложить почтеннейшей публике такой фактор как потеря читательского интереса к новым фантастическим идеям. Дело прошлое, и теперь можно признаться, что по замыслу это была откровенная провокация с одной-единственной целью — вызвать бойкую дискуссию. К удивлению провокатора, затея не удалась. Серьезных активных возражений по содержанию практически не было, из чего докладчик сделал вывод, что, похоже, сам того не желая, попал прямо в яблочко. (А в кулуарах некоторые особо согласные дружески замечали, что ничего нового докладчик и вовсе не сказал — просто сумел разложить по полочкам то, о чем давно уже думают многие.) В общем, все это заставляло задуматься, ибо с утратой интереса к свежим идеям соглашаться как-то не хотелось…

Прошел год, и теперь мы вынуждены признать, что положение на рынке с тех пор стало еще отвратнее. Конечно, немалое значение имеет обвал рубля, случившийся в прошедшем августе, однако мне представляется, что дело не только и не столько в этом.

Но прежде — два замечания.

Во-первых, я — не критик и не литературовед, и, вероятно, профессионалам, работающим на данных фронтах, мои размышления покажутся банальными и небезошибочными. Тем не менее, позволю себе познакомить с ними почтеннейшую публику, поскольку вызваны они процессами, которые представляются мне чрезвычайно важными, а для нас, писателей, возможно, и судьбоносными. Я не буду, в качестве примера, заниматься анализом конкретных произведений конкретных авторов. Может быть, и зря, но, повторюсь, я — не критик и не литературовед. Я просто познакомлю присутствующих со своими ощущениями.

А во-вторых, все, о чем будет сказано, имеет отношение исключительно к русской фантастике. В чужих пенатах — чужие головные боли…

Что же мы наблюдаем на современном этапе развития родной нам, фантастам, литературы?.. Думаю, ни для кого не является тайной, что в сфере читательского интереса в последнее время происходят еще более значительные, чем ранее, подвижки. Я не имею в виду изменения жанровых наклонностей a la читал фантастику, а перешел к детективу; я говорю о тех, кто читал, читает и впредь будет (а будет ли?) интересоваться именно нашим жанром.

В прошлом году мы отметили, что на рынке фактически провалились попытки раскрутить киберпанк. Теперь же выявляется и вовсе удивительная тенденция: в песок начинают уходить опусы признанных мастеров генерального направления в фантастике, то есть то, что давно опробовано и давно завоевало свое место на литературной сцене.

Так, к удивлению многих, не вызвало большого читательского резонанса прекрасное произведение Евгения Лукина «Катали мы ваше солнце», которое лет десять назад наверняка бы — и не один раз! — поставило читательские массы с ног на голову. Не произвел ожидаемого всеми нами эффекта и роман безвременно ушедшего Бориса Штерна «Эфиоп». Сие не только мнение докладчика. О том же за рюмкой чая говорят многие мои собратья по клавиатуре, о том же пишет Сергей Переслегин в статье «Кризис перепотребления», опубликованной в третьем номере журнала «Если» за нынешний год. Сергей приводит и другие фамилии, образно говоря, «пострадавших» авторов. Все упомянутые литераторы входят в элиту современной российской фантастики. Сочинителей же, находящихся во втором эшелоне, читатель и вовсе не желает замечать. И соответственно не замечают издательства.

В то же время как грибы растут произведения, которые писателями старшего поколения считаются попросту безыдейными. Но ведь безыдейной литературы, всем известно, не бывает. Видимо, главная причина развивающегося на наших глазах процесса заключается в том, что в читательских массах круто изменились идейные приоритеты. И вовсе не по принципу противопоставления «знакомо-незнакомо», «первично-вторично».

В результате привычная нам старая фантастика, фантастика, украсившая многочисленными литературными жемчужинами последние десятилетия XX века, в области читательского интереса начинает сдавать свои позиции. Под старой фантастикой я имею в виду вовсе не «прозу идей» и не МГэшки, остроумно названные В. А. Ревичем «нуль-литературой», — эти направления скончались всерьез и надолго. По крайней мере, при жизни нашего поколения они возродятся вряд ли, а дальше Бог весть… Старой, в данном случае, я называю фантастику, использовавшую метод, считавшийся до последней поры самым авангардным, — метод фантастического реализма или, согласно термину, предложенному Виктором Пелевиным и до определенного времени активно пропагандируемому Андреем Столяровым, турбореализм. (См. объяснение: «Фантакрим-MEGA», №4 за 1993 г.; интервью «Иррациональное присутствует в этом мире»).

Популярность фантастического реализма во второй половине нашего века не удивительна. Тому есть весьма серьезные объективные причины.

1. Турбореализм — как передовой метод в фантастике конца ХХ века.

Официальная совковая литература, принадлежащая к так называемому социалистическому реализму, была более чем кривым зеркалом современной читателю действительности. Она показывала реалии не такими, какие они есть, а такими, какими должны были бы оказаться, с точки зрения правящего класса (номенклатуры), если бы ей самой, номенклатуре, требовались. То есть здесь присутствует искривление даже не первого, а второго порядка. А если учесть, что немалое число людей преломляло эти фиктивные реалии в своем сознании, считая реалиями истинными, то дело идет уже к искривлению третьего порядка. Короче, реалии столь же соответствовали реальности, как нарисованная ребенком звездочка соответствует настоящей звезде, космическому телу. И в этом было главное противоречие социалистического реализма.

Всякое неразрешенное противоречие нарастает, и рано или поздно истинные реалии должны были отразиться в литературе. Вода дырочку всегда найдет, и поскольку в Большой совковой реалистической литературе, с ее кривозеркальным отражением мира, гнет цензуры был сродни железобетонной плотине, поток критического отношения к действительности устремился в проран литературы фантастической. Братья-фантасты умели отразить реальность таким образом, что цензору придраться формально не к чему (разве к прямым аналогиям), а читателю скушать — пальчики оближешь. Конечно, на самом деле цензоры давили и такие «отражения», но все же в общей массе тропочки к читательским умам проложить было можно. Дон Рэба, например, жил в литературе с середины шестидесятых, а о Лаврентии Берия стали писать лишь в конце восьмидесятых.

Такова, на мой взгляд, главная причина, почему в русской словесности на первые позиции вышел метод фантастического, или турбо-, реализма.

В последние десять-пятнадцать лет он достиг всех своих эверестов.

Как и всякий реализм, турбо объективно отображает существующие стороны жизни в сочетании с авторским идеалом и достоверно воспроизводит типичные характеры в типичных обстоятельствах, заостряя интерес на проблемах взаимоотношений личности и общества.

Отличие, в главном, одно — фантастический реализм преломляет реальность посредством введения в сюжет невозможного, делая коллизии благодаря такому приему более выпуклыми и острыми.

За последние десять лет турбо вдоволь наплясался на дерьме ушедшего мира, исследовав если не все, то подавляющую часть актуальных проблем, так или иначе затрагивавших большую часть общества. Отсюда и читательский интерес.

А далее в действие вступают законы диалектики. Эвересты достигнуты. Реалии изменились. Мир стал другим. Поменялось даже его дерьмо: были пропагандистские фекалии государственно-монополистического и колхозного феодализма, стали рекламные помои неразвитого общества потребления, которому до постиндустриального еще чесать и чесать и все пёхом. Раньше человек вынужден был жить ради светлого будущего, теперь — ради серого настоящего (то есть, попросту говоря — денег). А если учесть, что большинство потенциальных читателей воспитывалось отнюдь не в меркантильных приоритетах, то на лицо явный психологический конфликт между внутренним и внешним миром. И наконец: старый мир был плох по одним характеристикам, новый — по другим. Главное — он по-прежнему плох. Отсюда разочарованность и ощущение, что тебя, гражданина великой страны, вновь обманули.

В результате читатель упорно стремится уйти от реалий внешнего мира; в результате турбо, сделавшийся одной из этих реалий, стал вдруг для читателя менее интересным.

Тому, на мой взгляд, есть три основные причины.

Во-первых, на современном этапе развития культуры аллегории стали никому не нужны. Телевиденье и пресса дает массу возможностей для прямых высказываний — на то она и свобода слова.

Во-вторых, турбо внутренне спасовал перед теперешней действительностью. Это объясняется тем, что, с точки зрения любого автора, нынешнее время лучше прошлого, поскольку свободнее. И разоблачать его реалии — значит лить воду на мельницу политических сил, стремящихся к реваншу. Таков ныне исторический момент. Проблема лишь в том, что он может тянуться еще лет десять-пятнадцать. Пока на выборах мы не перестанем из двух зол выбирать меньшее.

И в третьих, у русского литератора — по крайней мере, современного, — не чешутся руки рассказывать о том, как зарабатывается очередной миллион баксов, потому что он, литератор, в массе своей бессребреник, деньги для него не главное. Он все еще — «поэт в России больше, чем…», а «больше чем» в настоящее время читателю не нужен: ему хватает разборок типа — развлекался ли генеральный прокурор с путанами или его подставили?.. Налицо внутренний конфликт самого автора, налицо противоречие между методом турбо и его реализацией. Результат — вырождение метода и потеря интереса к сочиняемому со стороны сочинителя. Герои становятся картонными, не способными вызвать у читателя сопереживание, а реалии вымышленного мира-отражения ограниченными, ибо ничто не усыпляет фантазию больше, чем скука. На мой взгляд, здесь еще один из резонов, почему многие авторы занимаются продолжениями собственных произведений, раз за разом повторяя самих себя в найденном однажды любопытном мире… Главное же одно: когда читатель перестает сопереживать герою — это смерть для художественного произведения!

Результат совокупности всех вышеназванных факторов неотвратим: в настоящее время читателя меньше всего стали интересовать в литературе реалии окружающего мира. Именно по этой причине на первый план выходят так называемые «вечные» проблемы. Некоторые люди уходят и вовсе в полный эскапизм, но поскольку это всего лишь реакция на действительность в ее, реакции, самом пассивном варианте, а человек по натуре — существо активное, то, думается, массового бегства все-таки не будет. Однако и без эскапизма положение сродни пшенице, посеянной в безводной пустыне. И положение, на мой взгляд, будет только ухудшаться. Ибо потребности читателя и предложение автора все дальше расходятся друг от друга.

Раньше требовалась литература пищи для ума, теперь — пищи для души, литература, так сказать, пронзающая сердца. Отсюда, собственно, и всенародная любовь к мелодрамам — при всей занудности и постоянным повторам в диалогах этот жанр отличается большой напряженностью в межличностных страстях и мало связан с окружающей реальностью…

Где же выход?

Тут докладчик вступает на зыбкую почву предположений, но такова се ля ва в гуманитарных прогностических выкладках.

Прежде всего, мне кажется, выход надо искать в том, что изменилась потребность в характере главного героя.

2. Предполагаемый положительный герой фантастического произведения.

В чем же отличие требующегося читателю, нового героя от героя существующего, старого?

Герой старой фантастики, как и всякий персонаж реалистического произведения, был плоть от плоти своего окружения, сосредоточие конфликтов, присущих миру и обществу, в котором он, герой, существует. Он активен в контактах, потому что эти контакты ему нравятся и ему не приходит в голову, что можно жить как-то иначе. Он — коллективист по своему менталитету, потому что коллективистом является автор и так воспитаны читатели. Он и нужен автору для того, чтобы обозначить центральный конфликт и разрешить коллизию в соответствии с его, автора, общественными и нравственными идеалами. Герой фантастического реализма блестящ и великолепен.

Одна беда — он не современен нынешнему читателю.

На теперешнем этапе положительным героем фантастического реализма может быть лишь персонаж нарождающегося мира в борьбе с веригами прошлого, иными словами — «новый русский», пытающийся облапошить родимое государство. Но ментальность наших людей такова, что удачливый обманщик никогда не может быть положительным героем (разве лишь в произведениях сатирических и близких к сатире — a la Остап Бендер): слишком велика тяга к справедливости. Неудачливый — ради бога, но тогда летит писательская сверхзадача — вериги прошлого оказываются непреодолимыми, а значит, мир идет назад. Что, как мы уже отмечали, неприемлемо для автора, ибо позади все те же экономическая стагнация, тотальная несвобода и репрессии: будь то ГУЛАГ, будь то психушки… Однако станет ли читатель любить произведение, положительный герой которого ему, читателю, неприятен? Мазохист — может быть, но массовый читатель, являющийся обладателем обычных половых наклонностей, мазохистом не является по определению.

Далее. На современном этапе социального развития коллективизм не является человеческим качеством, позволяющим добиться гарантированного жизненного успеха. При диком капитализме человек человеку — волк, и главным генератором успеха может быть лишь ярко выраженный индивидуализм. Такие качества положительному герою турбореализма в массе своей не соответствуют.

Каким же должен быть требуемый герой?

Исходя из всего вышесказанного, он должен быть антагонистичен герою турбо — не от мира сего, находящийся в постоянном нравственном конфликте с окружающим миром и обществом. Исключением из конфликта для него, в силу физиологической сущности двуполой любви, может быть лишь главная героиня, но здесь речь идет уже не только о нравственных критериях.

Разумеется, такой герой должен быть одинок. Опять же речь идет не о семейном положении, женщин (либо мужчин — для героя-женщины) может быть сколько угодно. Одиночество как таковое заключается в отношении к окружающему миру. Герой не может принять общественные либо природные законы, которым подчиняются другие, причем это непринятие должно быть активным, герой попросту отвергает эти законы.

В силу упомянутых причин он не может быть типичным для данного мира человеком: это должен быть исключительный, страстный и неукротимый, характер. Сильно чувствующий и остро реагирующий на мир, такой герой изначально должен быть поставлен выше других. Соответственно его характеру, исключительными должны быть и жизненные обстоятельства, в которые он поставлен. Иными словами острый сюжет не отвергается, а наоборот — подразумевается.

По-видимому, немалое место в развитии главного героя должны занимать не социальные проблемы действительности, в которой он существует, а собственная личность; отношения между «я» и «не я»; поиск причин, в силу которых именно такой характер явился на свет именно в таких условиях, поиск собственного предназначения.

И если мы зададимся вопросом, существовал ли уже такой герой в литературе, то ответ будет однозначен — да, существовал. Это так называемый романтический герой, массово отправившийся пастись на литературных пажитях около двух веков назад.

3. Новое возвращение романтизма.

Итак, мы убедились, что читателя романтизм как жанровое направление вполне устраивает.

А что же — с автором?

Тут, на мой взгляд, тоже все в порядке.

Во-первых, романтизм присущ фантастической литературе как никакой другой.

Во-вторых, писатель-романтик не ставит перед собой задачу воспроизвести реальную действительность, даже в ее преломлении через призму невозможного. Таким образом решается конфликт между реалиями и их отражением, связанный с политическими условиями современного этапа. Противопоставляя существующему миру идеальный, автор не станет невольным пособником сил реванша. Ведь идеальный мир может быть тождественен прошлому только у писателя-ретрограда, хотя, надо думать, и такие найдутся.

В третьих, автору-романтику вовсе не требуется выделять типичного героя, который на современном этапе современным авторам не симпатичен по определению и уж тем более не вызовет сопереживания у массового читателя.

Не нужны и типичные обстоятельства, что только дает волю фантазии, не ограничивая ее — пусть и опосредованно — реалиями существующего дня.

И наконец, автор по-прежнему волен заострять внимание на проблемах взаимоотношения личности и общества, только у романтического героя подобные конфликты могут быть гораздо более яркими. Что же касается пропаганды собственных идеалов, то здесь ограничений и вовсе не каких. Кроме его, писателя, совести. Так это присуще любому времени и любому литературному течению. Люди с резиновой совестью существовали раньше, существуют сейчас и будут существовать впредь, и никакая литература этого факта не изменит.

Как же назвать нарождающееся новое литературное направление? Прямая калька будет неудачной — неоромантизм уже существовал в литературе на рубеже XIX-XX веков. По временным рамкам — посттурбореализм — не слишком гладко лексически. Новый неоромантизм попахивает откровенной тавтологией. Термин «техноромантизм» представляется мне узким по масштабам жанровой сферы, которую способно охватить новое течение, — от киберпанка до фэнтези «меча и магии».

Мне показалось, что можно воспользоваться наработками недавнего прошлого и назвать будущую фантастику «турборомантической». Слово «турборомантизм» не менее звучно чем «турбореализм». И вполне возможно, что лозунгом ближайшего будущего станет: «Турбо умер, да здравствует турбо!» На смену старому королю приходит новый.

И наконец — хорошо или плохо, если турбореализм на массовом рынке будет вытеснен турборомантизмом (отдельные произведения отдельных направлений могут существовать в любых условиях)? Не хорошо и не плохо. Или, если хотите, и хорошо и плохо. Как и все в жизни. Авторы с именем снова обретут благодарного читателя и смогут жить в согласии с собственными идеалами. Авторам без имени все равно придется пробиваться сквозь ряд заполняющих переднюю шеренгу. Главное, фантастика вновь вернет себе читательское восхищение.

А так, все неизменно под луной — когда изменятся социально-политические реалии нашей страны, турборомантизм непременно зачахнет, и на смену ему, возможно, вновь вернется фантастический реализм. Или что-то другое, о чем мы сейчас не способны и догадываться.

Et cetera et cetera…


Александр МАЗИН

Автор, консультант, редактор, корректор,

или интимный процесс творчества

(Доклад был прочитан на заседании Семинара 13 декабря 1999 года, посвященном теме «Институт редакторов в современном литературном процессе»).

Каждый солдат хочет стать генералом. Корректор сплошь и рядом занимается редактурой, редактор считает своим долгом поправить и направить автора. Сплошь и рядом корректоры — это несостоявшиеся редакторы, а редакторы — несостоявшиеся авторы

После такого вступления вы, возможно, решите, что я тоже сторонник сноски «текст печатается в авторской редакции». Это неправда. Просто далеко не каждому солдату следует становиться генералом. (Чины определены властью над текстом, а не издательской иерархией). Базой английской армии времен империи были как раз не генералы, а полковники. С другой стороны всякий, соприкоснувшийся с армией, знает, что старшина куда авторитетней младшего офицера. Иными словами, хороших редакторов еще меньше, чем хороших писателей. С корректорами, наверное, лучше. Но у них и поле деятельности поуже. Поэтому выбор корректора я без боязни доверю издательству, а вот редактора постараюсь выбрать сам.

Вот первый из тех правил и принципов, которые, исходя из собственного и чужого опыта, я рекомендую всем авторам.

Итак, первое:

ВЫБЕРИ РЕДАКТОРА САМ! Если, конечно, знаешь, кого выбрать, и тебе позволит издатель.

Второе:

постарайся четко поставить ему задачу. Поиск стилистических «блох», работа с композицией, проверка текста на согласование (то есть, чтобы у героя не менялся цвет глаз, по ночам не светило солнце, и шестизарядный кольт не стрелял длинными очередями). Как правило, редактор все равно будет делать и первое, и второе и третье, и четвертое… но, если он тебя уважает, а текст его не раздражает, он не забудет о твоей просьбе. Если же текст его раздражает, то…

Смени редактора. Это третье. Человек, не читающий фантастики, не должен ее редактировать. Он просто не знает жанра. Человек, презирающий детектив, не способен с ним работать. То же можно сказать об историческом романе, философском, женском и т.д. Максимум, на что способен нежанровый редактор, — отловить стилистические огрехи. Но с этим справится и хороший корректор.

Четвертое: все изменения в текст вносит только автор. Редактор может предлагать варианты, если захочет. Но может и не предлагать. Его дело — не вносить исправления, а указывать на огрехи. Исключение составляют начинающие авторы. Таким можно показать.

Наверное, есть и другие принципы автора. Но этих, в общем, достаточно.

Теперь о принципах редактора. Вернее о принципе, поскольку он — один и в точности соответствует главному постулату Гиппократа. НЕ НАВРЕДИ!

Редактор, нарушающий его, называется редактором-деструктором. Редактор-деструктор полагает, что он лучше знает, какой должна быть ваша книга. Руководствуясь своим тайным знанием, он переписывает текст, приводя его, скажем, к стилю перевода с английского, который он, редактор-деструктор, делал пару месяцев назад в качестве халтуры. Этот персонаж издательства (редактор-деструктор, как правило, редактор штатный) способен изымать куски текста, утверждая, что «читателю это не интересно». Редактор-деструктор упорен. Вы можете убрать его правку, но он все равно ее внесет. Во вторую корректуру, хоть в макет. Более того, опытный редактор-деструктор вообще не показывает правку автору.

В качестве примера работы редактора-деструктора могу привести «Вавилонские хроники» Елены Хаецкой. Читавшие книгу (кто не читал — рекомендую!) знают, что в ней — повесть и несколько рассказов. Повесть представлена в изначальном виде. С рассказами «поработал» (утаив правку от автора) редактор. Результат ужасающий. Те, кто читал книгу, наверняка со мной согласятся. Так что еще один совет авторам: вычитывайте корректуру, верстку, макет… Все, что можно проконтролировать — проконтролируйте. Не верьте словам, что все в порядке. Или история с «Вавилонскими хрониками» может повториться и с вашими книгами. Исходите из того, что на ваши книги всем наплевать, поскольку это ваши книги. Поскольку у работников издательства свои проблемы. Свои, а не ваши.

Теперь кое-что о том, какие еще бывают редакторы.

В табели о рангах на первом месте стоят редакторы-филологи. Некоторые из них имеют кандидатские и докторские степени, некоторые — не имеют. Но это совершенно не важно. Автор, запомни: филолог и писатель — две взаимоисключающие величины. Филолог хранит созданное. Писатель созданное отодвигает на второй план. Современный писатель создает современную литературу, филолога учат ценить и оберегать литературу классическую. Таково (по крайней мере, было) наше образование. Запомните: на филологических факультетах не учат редактуре. Филологов учат преподавать. Не обижайтесь, господа филологи! Хранить, это дело почетное, право… (цитата из классика), но мой ограниченный опыт говорит, что из журфака вылупляются куда более толковые редакторы, чем из филфака.

Теперь о редакторах как о некоем сообществе, группирующемся вокруг издательств. Редакторы бывают штатные и «прикармливаемые». Кто такие последние? Поясняю. Вокруг каждого издательства подтусовывается изрядное число лиц с гуманитарным образованием, желающих подработать. И готовых взяться за любой текст, лишь бы платили. Причем чем хуже уровень редактора, тем меньше ему можно платить, а издатель любит платить меньше. «Прикормленный» редактор старается не для текста, а для издателя. Например, может, аки собачонка, «отметиться» правками на каждой странице. Пусть видит работодатель, как он, редактор, трудился! Или, наоборот, пропустить этак страниц тридцать текста вообще без помарок «А что, все нормально, я читал с большим интересом!» Среди «прикормленных» есть и неплохие профессионалы-редакторы. Как и среди филологов, кстати. Но вряд ли они будут рыть землю из-за в общем-то небольших денег. Особенно, если дело касается начинающего автора. А ведь именно начинающему автору помощь нужна в первую очередь. Иначе ошибки закрепятся и будут переходить из книги в книгу… Если дело не ограничится одной-единственной.

Из «штатных» же редакторов хочу уделить внимание редакторам техническим. Автор, запомни: тех. ред. — это не просто человек, который отдает тебе для просмотра корректуру. От него зависит, как будет выглядеть твой текст, какими будут (и будут ли) твои выделения. Это очень важный момент для книги. В утешение же могу сказать: технический редактор — халтурщик, явление необычайно редкое. Эта работа требует профессионализма и внимания. Может быть, поэтому большинство технических редакторов — женщины. Мой совет: не поленитесь, объясните, каким вы хотите видеть свой текст. Выскажите свои пожелания — и доверьтесь их профессионализму. Большего на этом этапе не требуется.

Классифицировав редакторов по «штатному» признаку, я перехожу к более важной, основной классификации: по уровню мастерства.

Итак, есть редакторы плохие, никакие, хорошие, очень хорошие и гениальные.

О плохих и никаких говорить не буду. Уже говорил. А вот разницу между хорошим и очень хорошим редактором я понял, когда, с подачи издателя, моя книга после второго издания была отправлена на повторную редактуру. В первый раз ее редактировал Евгений Звягин, кстати, очень хороший писатель. Редактировал честно: внимательно и аккуратно. Я ему искренне благодарен. А во второй раз моим редактором был Леня Филиппов. Очень хороший редактор. Правки (конкретной и обоснованной) было вдвое больше, хотя работал Филиппов с текстом, уже отредактированным и, разумеется, вычитанным и выправленным автором, то есть мною. Замечу, что по этому выправленному тексту правка Филиппова нигде не пересекалась с правкой Звягина, которую я не принял. И еще: очень хороший редактор всегда работает более-менее ровно и тщательно, чего нельзя сказать о…

…редакторах гениальных. Из последних я знаю только одного. И я знаю, что многие, очень многие писатели, прочитав чуть ниже его имя, приподнимутся со своих кресел и диванов и выразят мне гневное несогласие. Имя это — Геннадий Белов. Да, он капризен, как все гении. Да, он велик только тогда, когда у него есть настроение и желание быть великим. Но зато он может сказать: «начало у тебя — говно. Вот ты там упоминаешь, что у героя учителя убили. Так напиши». И появляется начало. Или «это у тебя слишком красивая глава. Мешает. Ты ее выкини. Потом в другой роман вставишь». И я выкидываю. Жалко невероятно. Но он прав. «Вот, — говорит он, — эта линия у тебя провисает. Там у тебя во второй части парочка героев заявлена без поддержки, пусть твой герой перед входом в город с ними пообщается». Вот так, друзья мои. Это называется чувством композиции. А чувствовать композицию в чужом произведении, да еще в таком, где сюжет нелинейный, да еще представлять, какой она должна быть там, где автор не дотянул — это и есть гениальность.

Есть еще один класс редакторов — редакторы-авторы. Лично я полагаю, что хороший автор может быть редактором только в одном качестве: когда требуется авторизованный продукт. Хороший автор, как правило, обладает своим собственным языком и собственными представлениями о сюжетных решениях. «Встраиваться» в язык и манеру другого автора, особенно, если автор — средненький — невероятно трудно. Эдак главы через три устаешь и сбиваешься на собственный стиль. И мой собственный опыт редактуры, и наблюдения за редакторской работой других авторов это подтверждают. Текстовые несоответствия и смысловые несуразности редактор-писатель отловит ничуть не хуже любого другого редактора-профи. Но если речь идет о глубокой, а не поверхностной редактуре, большинство редакторов этой категории лучше к работе не привлекать. Хотя есть и исключения. Например, Павел Крусанов. Великолепный писатель с блестящим, самобытным языком, настоящий мастер композиции, мастер и фантазии и реальности, иначе говоря, — ярчайшая авторская индивидуальность. И при этом — замечательный редактор. Но это скорее исключение, чем правило. Зато в следующей категории «правщиков» авторам самое место. А следующая категория это…

Консультанты. Консультанты бывают практические. Это те, кто объяснит, как правильно держать самурайский меч или какие журналы лежат на столе дежурного опера. И консультанты бывают литературные. Советники. Совет же хорошего писателя, работающего в том же жанре (не обязательно), придирчивого и владеющего ремеслом, никогда не бывает лишним.

И, наконец, читатели. Те, которые читают в рукописи. Лучше, если это люди посторонние и вас не знающие. Последнее особенно важно, если вы намерены вашу книгу продать, а не только распечатать для друзей. Иной раз какой-нибудь пятнадцатилетний парнишка вытащит такое, что прохлопали и вы, и ваши консультанты, и даже ваш редактор.

Итак, выслушивайте всех! Но помните: это ваша книга! Не правьте только потому, что кому-то что-то не нравится. Доверяйте только себе. И, может быть, редактору. Если вам повезет, и это будет действительно редактор, а не прилитературный халтурщик.

Заключение.

Спасибо всем редакторам, художественным и техническим! Спасибо всем, кто корректировал мои книги, особенно же лучшему из них, Насте Келле-Пелле, за высокопрофессиональную корректуру моей последней книги «Слепой Орфей».

Отдельное спасибо моему другу Андрею Легостаеву! Это с «подачи» его статьи я «сподвигся» написать эту.


Святослав ЛОГИНОВ

Хороший редактор

(Доклад был прочитан на заседании Семинара 13 декабря 1999 года, посвященном теме «Институт редакторов в современном литературном процессе»).

Статья написана на основе фактов, все приведённые имена и фамилии подлинные. Случайных оскорблений здесь нет.

ВВЕДЕНИЕ

Хороший редактор — мёртвый редактор! Для российского писателя ХХ века это аксиома.

КТО ЕСТЬ ЧТО

Открываем словарь Даля и смотрим, что такое редактор, о котором пойдёт речь. Оставим в стороне «распорядчика, заведующего изложением бумаг, докладов и отчётов», после чего останется только одно значение: «издатель книги, хозяин, на чьи деньги она издаётся». И ни слова о редактуре в нынешнем страшном значении. «Редактировать или редижировать книгу, журнал, быть редактором их, распоряжаться, заведовать изданьем». И ни слова о том, чтобы изменять авторский текст. Изменять по-латыни — modificate, корня «ред» в этом слове найти не удастся. Как же случилось, что благородный редактор далевских времён, превратился в нынешнего модификатора?

Увы, как и ко многому в русской литературе ХХ века к этому печальному событию приложил руку замечательный писатель Алексей Максимович Горький. Ещё в двадцатые годы он призвал в литературу «бывалых людей». А что делать? Слишком многие русские писатели покинули в ту пору родину, да и те, что остались, особого доверия не вызывали. Неудивительно, что советская власть предпочитала, чтобы писателями становились люди бездарные, но политически выдержанные. А чтобы привести байки бывалых людей к сколько-нибудь приемлемому виду, был придуман институт редакторов-модификаторов. Конечно, исключения бывают всюду, по горьковскому призыву пришёл в литературу Борис Житков и… и, кажется, всё. Зато бездарей явилось чрезвычайно много, они продолжают являться по сей день, так что их наличие оказывается достаточным условием, чтобы оправдать существование советской редактуры в постсоветскую эпоху.

Редактора чувствуют себя настолько уверенно, что даже авторы, считающие редактуру величайшим злом, не надеются в обозримом будущем избавиться от редакторского засилья, стараясь лишь уменьшить причиняемый ими вред. В «Технологии рассказа» Михаила Веллера имеется глава, которая так и называется: «Борьба с редактором». И каких только методов борьбы ни изобретает Михаил Иосифович! Тут и лингвистическая казуистика, и литературоведческая подготовка, и прочие наукообразные возражения. Есть методы психологические, основанные на книгах Карнеги, есть совет завести цитатник, есть даже имитация доработки. Нет лишь одного — совета послать излишне трудолюбивого редактора к чёртовой матери. Михаил Веллер — писатель на порядок более грамотный и талантливый нежели все редактора вместе взятые, заранее мирится с редактурой, как с неизбежным злом. Написана «Технология рассказа» около десяти лет назад, и глава «Борьба с редактором» могла бы считаться устаревшей, если бы автор не включил её в виде отдельного рассказа в сборник, вышедший в 1999 году. Значит, жив курилка, сидит в редакциях и по-прежнему корчит из себя участника литературного процесса.

Так что же это за зверь, редактор? Давайте поклассифицируем.

По методу работы редактора делятся на литобработчиков и деятельных негодяев. Если первого интересует только текст, то второму этого мало, и он начинает вторгаться в святая святых — авторский замысел, фабулу и сюжет. «Эта глава мешает, — говорит такой редактор, дымя в лицо автора сигареткой, — ты её выкини». «Эта линия у тебя провисает, ты её углуби…» Мало того, он ещё и даёт ЦУ, как именно ничтожный автор должен нАчать и углУбить свой замысел. Работа такого помощника сродни деятельности хирурга, поставляющего кастратов в папскую капеллу. Причём, сильно опасаюсь, что, выдав ценные указания, деятельный негодяй считает свою миссию исполненной, и, даже если нестойкий автор перелопатит творение в соответствии с вельможными пожеланиями, публикация ему всё равно не светит. Поэтому, встретив в редакции подобное существо, я поворачиваюсь и ухожу навсегда.

Разумеется, автор может прислушиваться к указаниям тех, кого он уважает. Такие люди составляют референтную группу автора, им он несёт новое произведение, их суждений ждёт и, случается, исправляет уже написанное, следуя доброму совету. Однако, моё глубокое убеждение, что член референтной группы не должен сидеть в начальническом кресле, ибо в этом случае его совет начинает непропорционально много весить. На эту тему почитайте статью Энгельса «Об авторитете», там всё объяснено.

Другой метод классификации — по уровню таланта.

Как ни странно, редактора тоже бывают талантливыми людьми. Однако, начнём по порядку.

1. РЕДАКТОР-ГРАФОМАН

Широко известное утверждение, что редактор это несостоявшийся писатель, относится как раз к этому типу. Графоман, в глубине души чувствующий свою ущербность, но не имеющий сил и желания бросить предмет страсти, идёт в редактора. И там он принимается калечить чужие книги в соответствии с собственными представлениями. Такие известные питерские графоманы как Александр Тишинин и Игорь Петрушкин зарабатывают на жизнь редакторским трудом, и вред от их деятельности не поддаётся учёту.

Порой говорят, что графоман мстит литературе за собственное ничтожество. Полагаю, что это не так. Графомания в первую руку — неспособность понять, что ты графоман. Больной и впрямь верит, что делает доброе дело, ему невдомек, что его вмешательство превращает в графоманию любой самый талантливый текст.

Анекдоты о редактарах-идиотах появились в ту минуту, когда редактора советского типа сменили редакторов в чистом, далевском понимании слова. Борис Житков жаловался Маршаку на выпускницу ликбеза, вздумавшую редактировать его рассказ: редакционная дева сочла неприличным выражение «старый хрыч» и предложила заменить его на пристойное с её точки зрения словосочетание «старый хрен».

Редакторы-идиоты весьма и весьма деятельны. Им не составит труда нацело переписать двадцатилистовый роман, чуть ли не в каждую фразу вставляя перлы собственного творчества. Именно так поступил редактор издательства «Азбука» Сергей Фролёнок с романом Марины и Сергея Дяченко «Ведьмин век». Особенно досталось эротическим сценам. Удивительно чистые и лиричные, после соприкосновения с шаловливыми ручонками редактора они превратились в откровенную порнуху. Замечательно красиво смотрится отредактированный эпизод, в котором герои достигают оргазма посредством круглой табуретки. Неужели кто-нибудь, хоть слегка знакомый с творчеством супругов Дяченко, поверит, что они могли употребить в лирической сцене слово «оргазм», да ещё и столь извращённый? Фролёнка бы этой табуреткой, чтобы впредь не испытывал оргазма, уродуя чужие произведения!

К сожалению, писатели в массе своей народ деликатный и не способны адекватно реагировать на подобные оскорбления. Я знаю лишь один противоположный случай… В 1990 году киевское издательство «Пирамида» решило опубликовать сборник повестей и рассказов автора этих строк. В ту пору я ещё верил в честное слово редакторов и поэтому, когда главный редактор «Пирамиды» Евгений Шкляревский позвонил мне и сказал, что рукопись взята без какой-либо правки, я успокоился и стал ждать гранок. Я ещё не знал, что шкляревские и фролёнки в тех случаях, когда они порезвились в чужой рукописи, не показывают гранок авторам; понимают, стервецы, какая будет реакция на их творчество.

По счастью, позвонив в Киев, я узнал, что макет передан в одну из питерских типографий. Разумеется, я побежал «посмотреть картинки». Там я обнаружил, что пятнадцатилистовой сборник после встречи с редактором распух на два листа исключительно за счёт мусорных слов. Все герои начали ходить своими ногами, делать своими руками, и глядеть никак не чужими, а только собственными глазами. В тексте обнаружилось множество жутко кр-р-расивых прилагательных и, вообще, всякое слово было заменено на более-менее подходящий синоним. Вот лишь один пример. В рассказе «Ганс Крысолов», уже опубликованном к тому времени, имелась фраза: «Палач города Гамельна кнутом убивает быка, но может, ударив сплеча, едва коснуться кожи». После редактуры она приобрела следующий вид: «Палач города Гамельна кнутом МОЖЕТ убить быка, но может КАК БЫ ДАЖЕ ВРОДЕ ударив сплеча, едва коснуться КНУТОМ ИХ кожи».

Долистав рукопись до этого места я «как бы даже вроде» почувствовал себя неуютно. Пришлось тихо встать, взять макет под мышку и уйти. Как издательство разбиралось с типографией — мне неведомо. Конечно, я не поехал в Киев убивать Шкляревского, это пришлось бы делать в том случае, если бы изуродованная книга вышла в свет. Но через два года, встретив Евгения Шкляревского на «Интерпрессконе», я публично дал ему пощёчину.

Единственная пощёчина полученная представителем племени редакторов-идиотов! Маловато будет…

Редакторский идиотизм тесно связан с неграмотностью. Так господин Фролёнок, редактируя мой роман «Колодезь», вздумал подправить раскавыченную цитату из сочинений патриарха Никона. «Азбука», видите ли, православное издательство и христианин Фролёнок счёл, что патриарх недостаточно уважительно отзывается о Христе. В результате благочестивых усилий в тексте появилось такое кощунство, что в XVII веке за подобные словесы автор вполне мог скончать свои дни в монастырской темнице. Правда, в те поры не существовало редакторов, и автор сам отвечал за написанное. А кто будет отвечать ныне? Корректуры Фролёнок мне предусмотрительно не показал. Зато, вычеркнув пару абзацев и вписавши кое-что от себя, господин Фролёнок не увидел две допущенные мною ошибки. В одном месте я перепутал аршины и сажени, в результате чего получилось, что Стенька Разин утопил княжну чуть ли не на сухом месте. Кроме того, один из эпизодических персонажей — купец Кутумов сначала зовётся Михаилом, а потом — Левонтием. Это мои ошибки, и я готов претерпеть любые насмешки. Но если встать на точку зрения сторонников обязательной редактуры, то редактор был обязан найти эти ляпы и ткнуть меня носом в них. Деньги ему платят именно за это.

Да что там патриарх Никон! Работая над сборником «Страж Перевала», Фролёнок пытался отредактировать апостола Иоанна! Впрочем, в тот раз корректуру мне показали, и я сумел процитировать апостола неотредактированным.

Редакторский зуд непреодолим. Словно шкодливый пёсик, редактор-идиот обязан оставить всюду свою метку, вставить хоть словечко, даже если в договоре прямо указано, что книга публикуется в авторской редакции, даже рискуя скандалом и штрафными санкциями… Именно так поступил редактор издательства «Северо-Запад» Игорь Петрушкин. Сам Петрушкин публикуется под «изячным» псевдонимом И. Кремнёв, и о качестве его писаний говорит тот факт, что некогда Петрушкин в компании с Александром Тишининым был изгнан из семинара Бориса Стругацкого по причине полной бездарности. Сами поглядите, каким чувством слова надо обладать, чтобы всерьёз, без тени насмешки, обозвать себя любимого словосочетанием: Кремнёв-Петрушкин!

В романе «Земные пути» Петрушкиным было изменено всего одно слово: в описании волшебной несуществующей бабочки лазуритовые крылышки оказались заменены на лазурные. В тексте вместо точно выверенного слова появилась банальная красивость. Случай неприятный, но не смертельный и не стоил бы упоминания, если бы при его обсуждении господин Кремнёв-Петрушкин не сформулировал кредо редакторов-идиотов:

— Издавать нередактированные тексты — значит потакать самодурству авторов!

— То есть вы полагаете, что Пушкина и Гоголя тоже надо редактировать?

— Конечно!

— И считаете, что книги Пушкина и Гоголя улучшатся, если их отредактирует Петрушкин?

— Да.

Комментарии излишни.

Имеется ещё один забавный аспект, который следует рассмотреть в этой рубрике. Это вопрос с корректорами.

Конечно, корректор тоже человек и может ошибаться. Но почему-то только у редактора-идиота ошибки корректора сплошь и рядом оказываются фатальными. Под чутким руководством Фролёнка фраза: «Господь простит и я прощаю», — превратилась в «Господь простил…» Тоже богохульство. Я, конечно, воинствующий атеист, но герой романа, в отличие от православного редактора, человек верующий и к богохульству не склонен. В другом месте исчезла частица «не». Впрочем, главный редактор «Азбуки» Вадим Назаров пытался уверить меня, что смысл фразы от этого ничуть не изменился. У редакторов вообще очень странные представления о смысле.

В «Земных путях», которые так рвался отредактировать Кремнёв-Петрушкин, на корректора вообще повесили всех собак. По утверждению главного редактора «Северо-Запада» господина Ивахнова «корректор не только исправляет ошибки и опечатки в тексте, но и производит элементарную стилистическую правку». Что называется — приехали! На корректора была взвалена вина за замену идиомы «выдать головой» на совершенно иную по смыслу фразу: «выдать с головой». Кроме того, мне сказали, что именно корректор посчитала нужным заменить на странице 172, первая сверху строка, слово «спросил» на «сказал».

Тут-то и разразился скандал…

Можете считать это «самодурством автора» или просто литературным экзерсисом, но работая над «Земными путями» я поставил себе целью ни разу не употребить слова «сказал». В романе, построенном на диалогах, это почти невозможно сделать. Два года я держал в уме эту задачу, вылизывал текст, подбирал замены для одного из самых употребительных слов, добивался, чтобы текст гляделся органично, не был бы ни напыщенным, ни слишком вычурным… А потом пришёл корректор и осуществил «элементарное стилистическое хамство». Вот только корректор ли? Ох, не верится мне в виноватых стрелочников!

2. ПРОФЕССИОНАЛЬНЫЙ РЕДАКТОР

Об этой разновидности редакторского племени почти не ходит баек. Как правило, профессиональные редактора люди пишущие, причём — неплохо. Кроме того, они добросовестно относятся к своим обязанностям и не станут отправлять в печать плоды редактуры, не поставив в известность автора. Разумеется, такое может позволить себе только человек владеющий словом, который не станет живописать свисающие с потолка канделябры и прочие стремительные домкраты. Но зато нервов профессиональный редактор съедает немеряно; всё, что писал М.Веллер в главе «Борьба с редактором», относится именно к грамотному литсотруднику.

Из тех редакторов, с которыми пришлось иметь дело мне, наиболее классический тип представлял бывший редактор «Северо-Запада» (ещё прежнего) — Андрей Ефремов. Вообще-то, Андрей Петрович детский писатель и очень неплохой, однако сказки кормят слабо, и он пошёл в редактора. Редактируя роман «Многорукий бог далайна», Ефремов сделал около полутора сотен исправлений и каждое из них согласовывал со мной. Вовек не забуду этой беседы…

— Так будет лучше, — отечески внушал Андрей Петрович, предлагая заменить одно слово на другое.

Это было ничуть не лучше, а просто иначе. Не по-логиновски, а по-ефремовски. Боже, как трудно отстоять у профессионального редактора право быть собой! Андрей Петрович поил меня кофе, и мы вновь до хрипоты схватывались из-за какого-нибудь слова. Порой, когда вопрос был непринципиальным, я уступал, но там, где это было важно — стоял насмерть. Особенно не понравилось Ефремову прилагательное «экстатический».

— Это слово лексически выпадает из канвы вашего романа, оно смотрится чужеродно и ненужным образом привлекает внимание.

— И тем не менее, я сознательно вставил его. Чужеродное слово предвещает появление новой сущности, напоминая лексику эзотерических статей. Читатель, задержавшись взглядом на выпирающем слове, незаметно подготавливается к восприятию той метаморфозы, что происходит с героем.

— Но единственное высокоучёное слово при описании примитивного по сути мира…

— Не единственное. Таких слов тринадцать, по одному на каждую главу. И все они вставлены сознательно, это своего рода реперные точки…

— Это формализм!

— У Фейхтвангера в «Лженероне» видим ещё больший формализм.

— Вы не Фейхтвангер.

И тут нечего возразить. Я действительно не Фейхтвангер, я Логинов. Неясно только почему то, что позволено Юпитеру, не позволено быку?.. Если заранее занижать планку, соглашаясь, что ты писателишка средней руки, то никогда ничего путного не напишешь. И не редактору решать, какие приёмы допустимо использовать в произведении. Для этого есть автор.

«Многорукий бог далайна» не вышел в «Северо-Западе», а готовя нижегородское издание, из полутора сотен ефремовских замечаний я учёл два.

Андрей Петрович, скажите, стоило ли ради двух крошечных исправлений тратить столько времени и нервов? Лучше бы вы за этот день написали коротенькую сказку, которые у вас так хорошо получаются, а я бы тоже написал что-нибудь новое.

Куда хуже, если профессиональный редактор оказывается не литобработчиком, а деятельным негодяем. От такого надо бежать немедленно и как можно быстрее.

Расскажу анекдот былых времён. Дело было лет двадцать назад.

Мы с Мишей Веллером сидели в кафе Дома писателя, пили чёрный кофе, и я жаловался на полную невозможность опубликовать хоть что-то (лишь недавно я узнал, что Веллер оказывается тоже не любит чёрный кофе! — однако, noblesse oblige, и мы тратили на кофе последние копейки). Неожиданно к нам подсел курпулентный мужчина лет сорока и, извинившись, спросил:

— Я так понимаю, вы пишите фантастику? Мы очень хотели бы публиковать фантастические рассказы, но совершенно нет рукописей…

— Будут! — опрометчиво пообещал я. — Вы из какого издательства?

— Журнал «Аврора». Зав отделом прозы Юрий Коробченко.

Мне едва дурно не стало. Да кто ж не знает, что «Аврора» если и печатает фантастику, то только членов Союза, а молодому автору там лучше не появляться! Однако, Коробченко заверил, что всё это навет и сплетни недоброжелателей, а на самом деле они в редакции с томленьем упованья ждут свежих голосов и новых произведений.

Миша Веллер посмотрел на меня странно и пересел за другой столик.

«Деликатничает…» — подумал я.

Наивняк! Миша просто знал, что меня ожидает.

На следующий день я был в редакции «Авроры» с папкой рукописей, а через две недели явился за ответом. Ничего не скажешь — профессионал есть профессионал, повесть и все три рассказа были прочитаны. Более того, в отличие от, скажем, Евгения Кутузова — составителя альманаха «Молодой Ленинград», Юрий Коробченко не залил драгоценные первые экземпляры ни борщом, ни дешёвым портвейном. Как видим, профессионализм всегда имеет положительные стороны. А вот беседа… её мне вовек не позабыть.

— Замечательные рассказы! — воскликнул Коробченко. — Великолепные! Я получил огромное удовольствие, когда читал их. Но, надо переработать.

Я робко поинтересовался недостатками и услышал в ответ (женщины, зажмурьтесь и не читайте!):

— Мне непонятно, что вас ебёт.

В меру скудных познаний я принялся объяснять авторскую сверхзадачу, но был перебит:

— Задача, сверхзадача, образы, фабула, сюжет — всё это имеется и сделано замечательно. Неясно только, что вас…

Так я и не добился ничего, кроме матерного глагола, повторяемого на разные лады. Договорились, что эти рассказы я переработаю, а тем временем принесу другую подборку.

Через две недели история повторилась. Рассказы понравились, но были возвращены на доработку, ибо редактору по-прежнему была неясна моя половая ориентация. Ещё через две недели та же судьба постигла третью подборку.

— Замечательные рассказы, очень понравилось, и жене понравилось! Но надо переработать. А пока — принесите ещё… почитать. Напечатаем сразу, как только из рассказов будет ясно, что вас…

Увы, я так и не удовлетворил сексуальное любопытство товарища Коробченко. У меня хватило самообладания уйти вежливо, пообещав при первой же возможности появиться с переработанными рукописями. Истерика случилась потом: «Каков мерзавец! Карманного писателя ему возжелалось! Принесите ещё почитать… и мне, и жене, и Тотоше!»

С тех пор я ни разу не появился в «Авроре» и не появлюсь, покуда профессиональный любитель матерщинки просиживает там редакторское кресло. Если господину Коробченко неймётся, пусть он сам следует своим советам. В рассказах не было изменено ни единой буковки, и, однако, все они напечатаны, а кое-что и по нескольку раз. Как видите, я не пропал без «Авроры», полагаю, что она без меня — тоже. Хотя было бы любопытно узнать, какой сейчас у «Авроры» тираж?

Напоследок — цитата:

«О редакторах: когда с гордостью говорят: «Я профессиональный редактор!», отвечай: «Такой профессии не существует!» Хорошему писателю редактор не нужен, он сам себе редактор. Редактор нужен плохому писателю (плохой писатель — это писатель без редактора в голове) — но кому нужен плохой писатель?»

Борис Штерн.

3. ТАЛАНТЛИВЫЙ РЕДАКТОР

Есть и такие, причём говорится это без малейшей иронии. Парадоксом является то, что талантливый редактор в конечном счёте приносит значительно больше вреда, нежели редактор-идиот. Талантливый редактор способен довести до ума и вытащить любую самую провальную вещь. Худосочный творец быстро понимает, что за его спиной стоит настоящий талант и, следовательно, можно не задумываться о том, чтобы писать хорошо. Навалял как придётся, скинул полуфабрикат на руки редактору и можешь почивать спокойно. А сон разума, как известно, рождает чудовищ.

Самым талантливым, едва ли не гениальным редактором в русской литературе ХХ века был Самуил Яковлевич Маршак. И именно ему мы обязаны появлением многих литературных монстров. По призыву Горького пришла в литературу Антонина Голубева. Малограмотная рабфаковка проделала определённую работу, собрав материал о детских годах С.М.Кирова, но что делать с этим материалом решительно не представляла. Самуил Яковлевич практически нацело переписал опус Голубевой «Мальчик из Уржума», обеспечив ей таким образом пожизненную ренту и запустив в литературу безграмотное и агрессивное существо. Кстати, сама Голубева, как и следовало ожидать, люто ненавидела своего благодетеля, отзываясь о нём самым неуважительным образом.

Конечно, это крайний случай, но немалое количество дутых авторитетов запущено в литературу талантливыми редакторами.

Особенно страшно, что графоман, в отличие от многих достойных писателей, непременно обладает огромной пробивной силой, и если талантливый редактор сделает ему хоть одну приличную, не книгу даже, а просто вещичку, графомана из литературы будет не изгнать.

Однажды на семинар Стругацкого явилась некая дама. Фамилию её я успел позабыть, помню лишь, что звали её Ниной. Что понадобилось женщине Нине на семинаре фантастов — неведомо, поскольку к фантастике она отношения не имела, а сочиняла коротенькие сказки. Стругацкий прикрепил женщину Нину ко мне. Почему-то Борис Натанович считал меня добрым человеком и назначал опекуном всех самых бездарных сочинителей. Встречались, конечно, и толковые авторы, но бездари все доставались мне. Женщина Нина восприняла назначение серьёзно и принялась забрасывать меня рукописями. Сочинения эти оставляли удручающее впечатление, Нина не просто не умела писать, она не владела словом катастрофически, разве что Александр Тишинин (тоже мой подопечный) мог поспорить с ней по части графомании. И в то же время среди сорока сказок оказалась одна, написанная чистым языком, единственная сказка, не имевшая надоедливой морали и не рассыпающаяся сюжетно на десяти строках. Значит, может?

И я начал работать. Я сидел с этой дамой, разбирая её труды по косточкам, показывал ляпы, благоглупости, штампы и красивости. Женщина Нина перелопачивала тексты так, что иной раз от них попросту ничего не оставалось, но то, что получалось взамен, было ещё хуже. В какой-то момент я не выдержал и, выбрав сказку не столь безнадёжную как прочие, переписал её своей рукой, слово за слово, объясняя, почему в каждом отдельном случае было выбрано то или иное слово. Женщина Нина кивала, а потом унесла листок с текстом в качестве образца. Не помог и образец, лучше писать Нина не стала. По счастью, в скором времени Нина уехала из Ленинграда, и я вздохнул свободно.

Однажды, на семинаре я поделился недоумением: как же так, одна сказка замечательная, а прочие — сущее барахло. Услыхав мои сетования, Галина Усова — переводчик, поэтесса и автор нескольких фантастических рассказов, спросила:

— Эта сказка случайно не «Сад без земли»? Так я её Нине переписала от слова до слова. Думала она хоть что-то поймёт…

— Значит, теперь у Нины две хорошо написанных сказки, — сказал я.

Примерно через год женщина Нина вновь появилась в городе и пришла ко мне в гости. Делилась планами, рассказывала, что собирается вступать в Союз писателей. У неё уже было семнадцать публикаций: в газетах, журналах, альманахах и коллективных сборниках. «Сад без земли» был опубликован девять раз и «Капелька» (та сказка, что переписал я) — восемь. Эту бы энергию, да на мирные цели!

Вот я и думаю, а если бы женщине Нине попался кто-то уровня Маршака и переписал бы он ей не сказочку на полторы странички, а целую повесть?

Виталий Иванович Бугров величайший подвижник российской фантастики, вместе с тем создал целый ряд авторов, которые нашу фантастику отнюдь не красят. Сейчас нередко можно услышать, что «Сезон туманов» Гуляковского или «Чёрный человек» Головачёва были вполне прилично написаны, и чего это впоследствии авторы начали гнать такую пургу? Да они всегда гнали пургу, просто те произведения, что составили их имя, написаны в соавторстве с редактором. Талантливый редактор, кроме того, развращает писателя, если тот недостаточно твёрдо придерживается правила, всё делать самому. Автор, уверенный, что за ним приберут, не считает нужным писать чисто, быстро обзаводится барственными чертами и перестаёт ловить мышей, спускаясь до уровня самых презираемых ремесленников.

Признаюсь в ужасном преступлении: я сам был редактором и, случается, грешу этим до сих пор. В те поры, когда только ленивый не занимался у нас издательской деятельностью, мы вздумали издавать журнал фантастики «Магистр». Издателем и спонсором был свежесозданный «Фонд истории науки», поэтому обязательным условием было, хотя бы в первых номерах давать повести и рассказы, посвящённые чему-нибудь научно-историческому. Задачка, прямо скажем, не простая. И тут один знакомый приносит повесть, попадающую в десятку. Действие происходит на некой планете, все жители которой сидят на деревьях и поголовно занимаются историей науки. Самой науки давно нет, но научная деятельность бурлит.

Обрадованный, я схватил повесть и, не читая, поставил её в первый номер. Конечно, так делать было нельзя ни в коем случае, но ведь я и не был профессионалом, а автора знал не только лично, но и по публикациям в «Уральском следопыте», где была опубликована очень неплохая повесть. Но когда я начал внимательно читать нередактированный текст!..

Нет, автор не был графоманом, не был бездарностью, он просто не считал нужным хоть сколько-нибудь работать над рукописью. Зачем? — редактор исправит!

Тогда у меня ещё не было строгих взглядов на редактуру, и я уселся править. Разумеется, мне и в голову не могло взойти отдать повесть в печать, не согласовав все изменения, и я заранее ужасался, представляя сколько денег придётся заплатить за междугородние разговоры, ведь автор жил весьма далеко от Ленинграда. И вдруг, — о счастье! — я узнаю, что он приезжает в Ленинград. Я немедленно зазываю автора к себе, вытаскиваю исчирканную карандашом рукопись и предлагаю ознакомиться с правкой. Я был готов к обидам, мордобою, вообще к чему угодно, но не к тому, что произошло. Автор лениво листанул пару страниц и проговорил:

— Что тут смотреть? Вполне приличная работа. Мне нравится.

— Там дальше есть не только сокращения, но и текстуальная правка, даже смысловая…

— Что ты беспокоишься? Всё нормально, я тебе доверяю.

Исправленная рукопись осталась непросмотренной. Зачем? Ведь её редактор смотрел…

«Магистр» так и не вышел в свет, а примерно через полгода автор повести позвонил мне и просил прислать отредактированную рукопись, поскольку он собирается издать её за свой счёт. Конечно, мне лестно, что кто-то столь высоко ценит мой профессионализм, но считать этого человека ПИСАТЕЛЕМ я не могу. Его имени я не называю здесь по единственной причине, он бросил литературу и уже несколько лет как не написал ни строки, претендующей на художественность, за что я ему очень благодарен.

Однако, вернёмся к Виталию Ивановичу Бугрову. Как должен был поступать он? Не публиковать неопробированных авторов? Но и без того «Уральский следопыт» был единственной в стране площадкой молодняка, а первая публикация редко входит в золотой фонд. Взять хотя бы первый опубликованный рассказ Святослава Логинова, увидавший свет благодаря Виталию Ивановичу. Прямо скажем — не шедевр. А ведь много лет эта единственная публикация грела мою душу, помогая не сдаться в самые чёрные застойные годы.

Конечно, публиковать начинающих нужно. Но не править и не улучшать, а отметить ошибки, уродства, штампы и красивости и вернуть рукопись для исправления (не для доработки!). И если окажется, что автор меняет одни кракозябры на другие, — отказываться от публикации, невзирая на лихо закрученный сюжет. В конце концов так несложно увидеть, обладает ли новичок чувством слова… Однако, Виталий Иванович правил. Правил Гуляковского, правил и меня; слишком уж распространена профдеформация среди редакторов. Когда через твои руки прошла тысяча рукописей, каждую из которых нужно довести до ума, становится слишком легко резать по живому. В моём рассказе Виталий Иванович отрезал концовку, привинтив другую, взятую не то из Варшавского, не то из Шекли. Возможно, так и впрямь лучше, но я этого не писал. Кроме того, было изменено название рассказа.

Когда-то я, фэн, сочиняющий первые рассказики, обратил внимание, что у всякого фантаста, опубликовавшего хотя бы пяток рассказов, обязательно есть произведение, название которого начинается на букву «п». И тогда я дал страшную клятву, что ни одно моё фантастическое произведение на эту букву не начнётся. Я и сегодня не нарушил этой клятвы, хотя и понимаю её никчемушность. Но в те времена я относился к таким вещам очень серьёзно. И вот выходит из печати моя первая публикация, рассказ «Грибники». Я открываю журнал и вижу название: «По грибы».

Я не соврал, говоря, что много лет кряду факт публикации в журнале грел мою душу, но за эти годы и ни разу не открыл журнала и не перечитал рассказ, название и концовка которого принадлежат не мне, да и в середине фигурируют какие-то кибермозги, о которых мне ничего не известно. Не стану и врать, будто публикация в «Уральском следопыте» стала причиной появления у меня псевдонима, но одной из причин было то, что у Святослава Логинова нет фантастических произведений, названия которых начинаются на букву «п».

Кстати, когда я, во время выяснения отношений с «Северо-Западом» рассказал эту душераздирающую историю, все лица повернулись в сторону господина Петрушкина, а Дмитрий Ивахнов спросил:

— А кто у нас предлагал заменить название «Земные пути» на «Пути земные»?

И почему редактор всегда умеет ударить в самую больную точку?

НЕКОТОРЫЕ ДОВОДЫ В ЗАЩИТУ РЕДАКТОРСТВА

— И всё же, — говорят мне, — редактор нужен. Прежде всего он нужен начинающему автору, который порой по незнанию совершает грубейшие ошибки.

— Для начинающих существуют секции, семинары, Лито, на худой конец — Литинститут. Издательство не богадельня, тут работают с профессионалами. Впрочем, если угодно, можно организовать курсы и при издательстве. Только участие в этих курсах никак не должно сказываться на факте публикации.

— У самого многоопытного писателя в процессе работы замыливается глаз, и он порой не видит элементарнейших ляпов, которые призван исправить редактор.

— Но где гарантия, что редактор обнаружит ляпы? Опыт говорит об ином. Кроме того, замылившийся глаз лечится элементарнейшим образом: следует отложить готовый роман на пару месяцев, чтобы он вылежался, а самому тем временем заняться чем-то отличным от прежней работы, написать пару очерков, экспериментальный рассказ или нечто в том же роде. А потом, когда замыленный глаз очистится, вернуться к рукописи и вычитать её по новой.

— А как же договор, сроки?.. — спросят меня. — Какие, к чёртовой матери, очерки, если сейчас их никто не печатает, все публикуют исключительно многотомные сериалы…

— В таком случае, нехрен выпендриваться и корчить из себя писателя. «Служение прекрасных муз не терпит суеты». А если таковому беллетристу некогда или он не умеет самостоятельно править рукописи, то пусть нанимает правщика за собственный счёт. Почему, скажите на милость, рукосуйство сочинителя должен оплачивать читатель? Ведь работа редактора входит в стоимость книги и, соответственно, повышает цену.

— Читатель оплачивает гарантированное качество.

— А где гарантии? Ведь пропустил редактор одного из романов Сергея Лукьяненко «квадратную гондолу три на четыре метра», пропустил редактор «Колодезя» омут четырёхаршинной глубины, а Софья Андреевна Толстая, семижды переписав опус своего мужа, не заметила гениальной фразы: «Двумя руками она нервно теребила платок, а свободную протянула навстречу Стиве».

Кто лучше автора может владеть материалом? Нет такого человека, во всяком случае, не должно быть! Откуда взялось нелепое убеждение, что посторонний человек может что-то улучшить в чужой книге? Хотя, если писатель «без редактора в голове»… В таком случае, повторю: пусть нанимает правщика за свой счёт. Или пусть за книги в авторской редакции платят больше. Нечего объедать тех, кто работает добросовестно.

NB. Перечитывая написанное, обнаружил опечатку. Ёмкое слово «едактор». Фрейд утверждал, что случайных оговорок не бывает. Случайных опечаток — тоже.

И ВСЁ ЖЕ…

И всё же бывает и Редактор. Тот, которого можно писать с большой буквы. Последнее слово о нём.

Настоящий редактор тот, который ничего не редактирует. Лев Васильевич Успенский вспоминает, как редактировалась повесть Эльмара Грина «Ветер с юга». Когда редактор объявил, что в повести ничего не нужно менять, ему пригрозили, что доверят редактуру более добросовестному работнику. Тогда редактор взял рукопись, тщательно замазал там каждое третье слово, а сверху написал то же самое. Автор с подобной правкой согласился. Работа редактора была оплачена по высшему разряду.

Анекдот? Скорей всего. Однако, здесь мы видим настоящего редактора, того, который Редактор.

Встретился такой человек и на моём пути. Редактор ленинградского Детлита Ольга Вадимовна Москалёва, готовившая к печати сборник, где должна была появиться моя первая книжная публикация. Явившись в редакцию для беседы, я не обнаружил в рукописи ни одного исправления, лишь несколько птичек на полях. Ольга Вадимовна объяснила, какую стилистическую ошибку я допустил в каждом случае, но не предложила никаких рецептов для исправления.

Я лихо исправил три или четыре шероховатости (не так это и трудно вычеркнуть лишнее «что»), но в одном случае, оказался в недоумении. В тексте была паразитная рифма и, чтобы удалить её, нужно было кардинально переделать фразу. К такому подвигу я был не готов и опрометчиво спросил:

— А тут как исправлять?

Ух, каким презрением облила меня Ольга Вадимовна!

— Я редактор или соавтор? Мне нетрудно это исправить, но автор — вы!

Сейчас я изничтожил бы злосчастную рифму в четверть минуты, но тогда промучился двое суток, прежде чем догадался заново переписать всю фразу.

Ольга Вадимовна, спасибо вам за тот стыд, что вы заставили меня испытать! Именно тогда я понял, что нельзя гордиться сочинением, которое доделал за тебя кто-то другой. Благодаря вам я могу теперь, спустя восемнадцать лет, сформулировать некоторые принципы редактуры, не приносящей вреда:

а) Редактор ничего не должен менять в рукописи. Единственное, что он может — обратить внимание автора на тот или иной недостаток и ждать, что автор сам исправит его.

б) Редактор не имеет права предлагать свой вариант или метод исправления недостатка. Опытного автора подобное предложение оскорбляет, начинающего развращает.

в) Абсолютно недопустимо предлагать какие-либо исправления там, где авторский текст отвечает нормам грамотности. Написано грамотно — редактору этого должно быть достаточно. «Так будет лучше», — на эти слова имеет право только соавтор.

г) Во всех случаях, даже когда допущена несомненная ошибка, последнее слово должно оставаться за автором. Правило это касается даже грамматики. Существует огромное количество стилистических, грамматических и синтаксических норм, но любую из них можно и нужно нарушать, если автор знает, зачем он это делает. При виде фразы: «Друганы разжились поллитрой самогона», — редактор обязан спросить:

— Так?

— Так! — ответит автор, и на этом разговор должен быть прекращён.

Правило это относится также к техническим редакторам, испытывающим, например, патологическую неприязнь к седьмой букве русского алфавита и к знаку ударения. А то доходит до анекдотов. Словосочетание: «стоит ли писать», — набирается без единого надстрочного знака!

д) Редактор не имеет права требовать какой-либо доработки или переделки текста. Автор написал то, что считал нужным, и если издателя не устраивает написанное, он попросту не должен заключать договора. Единственным исключением являются тексты, написанные на заказ. Впрочем, литературные подёнщики не имеют никакого отношения к литературе.

е) В случае если число немотивированных отказов исправить несомненные ошибки превышает определённую норму, редактор вправе отказаться от работы с данным автором. При этом издатель решает, без кого ему следует обойтись в данной ситуации. Можно издать книгу в авторской редакции, можно попросить автора удалиться.

ё) Редактор может и должен, не дёргая нервы ни себе, ни писателю, в кратчайшие сроки сдать рукопись в производство и поместить в выходных данных свою фамилию.

В случае исполнения всех требований, исходная максима перестаёт быть аксиомой, и хороший редактор имеет право на жизнь.


Андрей ЛЕГОСТАЕВ

Два постулата и метафора

(Доклад был прочитан на заседании Семинара 13 декабря 1999 года, посвященном теме «Институт редакторов в современном литературном процессе»).

Кратко об истории сегодняшнего действа.

Рукопись моего нового романа мне дали на сверку после «редактуры». Увидев «правку» я чуть не запил с горя. Но не запил, а написал гневную статью, предназначенную для ответственного человека в издательстве. Цель того опуса преследовалась единственная — либо я, либо редактор. Цели добился, роман пошел «В авторской редакции». Но данное друзьям-знакомым письмо вызвало маленькую бурю в стакане — больно уж наболело. Но письмо я зачитал на литературном кружке в конце сентября, после меня выступали Александр Мазин и Святослав Логинов (тогда он говорил с листа). Прошло какое-то время, я успокоился и попытался немного осмыслить ситуацию. Ознакомившись же с докладом Святослава Владимировича, который вы сегодня услышите, я, (поскольку отвертеться от выступления мне казалось неэтичным) решил ограничиться двумя постулатами, одной метафорой и одним советом.

Постулат первый:

Если на одной странице рукописи больше одной правки, то издательству следует выбрать одно из двух — либо гнать в шею автора, не умеющего писать, либо распрощаться с очковтирателем-редактором, вместо настоящей работы, занимающимся черт знает чем.

Полагаю, доказывать здесь ничего не нужно — в первом случае так и происходит, поскольку в нормальном издательстве, прежде чем подписать договор, с рукописью ознакомятся. А вот горе-редактор вынет из автора море нервов, заставляя возвращаться к уже сделанной работе.

Хороший редактор Леонид Филиппов после согласования со мной редактуры «Замка Пятнистой Розы», где было около пятидесяти правок на двадцать листов (по нынешним временам — всего-то!), сказал: «Если бы я знал, что вы столь покладисты, я был бы более привередлив», на что я ответил: «Если бы вы были более привередливы, я был бы менее покладист».

Я привык уважать собственный труд и уважаю чужой. Я понимаю, что редактор работал над моим текстом и хотел как лучше. Поэтому, чтобы не осложнять себе жизнь и не портить нервы хорошему человеку, я вынужден соглашаться на какой-то процент правки. Но не было ни одной в пяти моих вышедших книгах, чтобы я посчитал, что без этой правки было бы хуже.

Забавный эпизод из моей практики. Книгу моих детективов готовили в издательстве «АСТ», вылизали-откорректировали. Книга не вышла. Я периодически возвращался к тексту, иногда меняя совсем уж невесть какие шероховатости. Но вот я пристроил книгу в «Азбуку» и сказал, что текст уже отредактирован. Тем не менее мне позвонил редактор на предмет согласования правки. Слава богу, это оказался мой знакомый. Он честно сказал: запятой не воткнуть, но не отдавать же рукопись чистой. И мне пришлось просматривать текст и говорить: вот здесь можно «сказал» заменить на «спросил»… Редактор получил гонорар и на мой взгляд совершенно справедливо, если в издательстве такие умники и у них есть лишние деньги — пусть платят…

Метафора:

Я, например, не люблю коньяк «Белый аист» — редкостная дрянь, по-моему. Но я знаю множество людей, высоко ценящих вкус этого молдавского напитка. А теперь предположим, что на питерский ликероводочный завод пришла цистерна, чтобы разливать на месте. А директор (или другой имеющий власть человек), который подобно мне терпеть не может этот сорт коньяка, распорядится добавить некий ингредиент для улучшения вкуса и лишь затем разлить по бутылкам с фирменной этикеткой. Неважно, стал ли вкус коньяка лучше или хуже — он перестал быть «Белым Аистом», который ценят знатоки. И это преступление! Каждый желающий (теоретически, конечно, знаю) может обратиться в суд за нарушение прав потребителя. Разве в книгоиздании не та же ситуация? Разве автор, чья фамилия, то есть «марка» будет красоваться на этикетках, прошу прощения, обложках, не отдает свой текст лишь для разлива, то есть тиражирования? И разбавление его текста любым ингредиентом — неважно, к какому результату это приведет, — есть нарушение прав потребителя. Купив роман Васи Иванова, они получат текст, разбавленный творчеством Пети Сергеева.

Не спорю, ляпы могут быть у любого автора. Посмотрите работы люденов и убедитесь, что досадные промашки были и у мэтров. В этом нет ничего страшного — да и много ли читателей знали о них, пока их не раскопали дотошные людены? Не секрет, что именно авторским и переводческим ляпам русский язык обязан такими общеупотребительными выражениями, как «развесистая клюква», «быть не в своей тарелке», «легче верблюда провести сквозь игольное ушко».

Я не знаю, почему Я.Брянский перевел фразу «A horse, a horse! My kingdom for a horse!» как «полцарства за коня», но честное слово, перед глазами так и видится картинка, как редактор прошлого века покусывает перо и думает: «Если Ричард Третий отдаст все царство, то зачем ему конь? Не порядок, не продумал Шекспир…» И чиркает слова «все царство», на слово «полцарства» — так более реалистичнее. Это, конечно, лишь моя фантазия, как было на самом деле я не знаю, но известная всем фраза переведена неверно — это факт.

И практика показывает, что настоящие ляпы редактора не ловят — пропускают. Я могу привести десяток примеров из собственной практики, но сейчас не хочу отнимать время у других докладчиков.

Поэтому постулат второй:

Пусть в моем тексте, останется даже целых ПЯТЬ ляпов, но моих, за которые я как автор отвечу, чем редактор добавит мне два десятка своих. Хоть его фамилия и будет стоять в выходных данных, но я не знаю ни одного случая, чтобы претензии предъявлялись редактору — только и исключительно автору.

И, напоследок, советы, которые отнюдь не являются секретом для большинства здесь собравшихся. Чистите рукопись, собираясь предлагать издателю, до возможного блеска, не отдавайте, если чувствуете, что можете исправить хоть запятую. Обращайте внимание даже на пунктуацию. Лет десять назад Андрей Михайлович Столяров заметил: «Для этого есть корректор, я сосредотачиваю внимание на более важных вещах». Да нет здесь мелочей! Пропустят корректоры ваши ошибки, если не все, то половину — точно!

Между прочим, когда писатели перешли на компьютеры, первое время издатели за набор платили. Потом резко прекратили, заявляя: давайте распечатку, мы сами наберем! И тем не менее, я не слышал, чтобы кто-то из авторов отдавал распечатку. Конечно, отдав текст на дискете, автор убыстряет процесс как минимум на один-два месяца. А во-вторых, что немаловажно, я не знаю, какой грамотей будет набирать мой текст и не захочется ли и наборщику «подправить» автора — такие прецеденты мне, к сожалению, известны.

И второе: я воспринимаю любое вмешательство в мой текст (кроме советов друзей и то в устном виде) как элементарное недоверие к моей добросовестности и компетенции, то есть, как прямое оскорбление и унижение. Чтобы не нажить себе врагов во всех издательствах, приходится переступать через себя и благодарить людей за то, что они тебя унизили. Унижения терпеть всегда тяжело, не только писателю. И даже договоренность в «авторской редакции», как показывает практика, не всегда останавливает редактора. Я нашел для себя выход, возможно, не идеальный. Кстати, он полностью совпадает с подходом, демонстрируемым нам Михаилом Веллером. Необходимо создавать себе репутацию скандалиста, буквоеда, человека, который каждое слово сверит с первоисточником и устроит громкий скандал в случае чего. Тогда, может быть, будут просто элементарно бояться. Чем собственно, я сейчас и занимаюсь. Спасибо за внимание.